Мой проклятый Марс - Ксана М

– Макстон Рид, – опережает меня и тянет вперед руку, – да, знаю. У вас классная группа.

– Спасибо, – вроде и дружелюбно, а вроде и не очень.

Ревнует или мне кажется?

– Хочешь остаться и помочь? – И не пойму, чем в этот момент думаю – то ли ситуацию хочу сгладить, то ли просто так по нему скучаю, что ищу любой возможный повод, но плевать. Мне хочется, чтобы он остался, и это главное.

– Если нужно.

– Тогда мы пойдем за коробками, а ты пока займешься своими съедобно-несъедобными каштанами, – весело подмигивает мне Гарленд.

Почти уверена, что Макстону это не нравится, так как вроде бы слышу, как он рычит.

В итоге весь день чувствую себя болванчиком, которого наклоняют то в одну, то в другую сторону. Чем больше внимания уделяет мне Чейз, тем яростнее горят глаза Рида. И это пугает. Возможно, все это глупости, но я видела, каким он бывает в гневе, видела, как не боясь боли, голыми руками лупит бетонную стену, в кровь разбивая костяшки, и очень не хотела, чтобы Чейз стал этой самой стеной.

Может я преувеличиваю и в действительности ничего этого нет. Может придумываю сказку, в которой тыкве не суждено превратиться в карету, а туфельке – свести с ума принца. А, может, то, что я чувствую реально, и я просто боюсь в эту реальность поверить?

* * *

Вздрагиваю от внезапного резкого звука – будто что-то мелкое негромко бьет по стеклу. И уже кажется, что послышалось, как стук повторяется, а затем снова, пока не подползаю к окну и не поднимаю створку вверх.

Марс. Узнаю его сразу. Его взъерошенные вороные волосы, дьявольскую улыбку и выделяющиеся скулы, по которым с первого дня схожу с ума. Его пухлые губы, которые совсем недавно целовали меня до остановки дыхания. И сильные с большими ладонями руки, которые отчаянно и властно прижимали к мокрой стене.

– Что ты здесь делаешь? – шиплю тихо как могу, чтобы не услышали папа и Скай.

– Прокатимся? – спрашивает, и от мелодии его голоса сердце начинает еще сильнее стучать в ушах.

– Ночью?

– Только не говори, что боишься, Бэмби, – улыбается, а я понимаю, что не боюсь. Ничего, когда я с ним. И это странное, до сих пор новое чувство, горячей лавой растекается по венам. Будоражит. Превращает в смелую раскованную девчонку, которой я никогда не была. Но которой хочу быть для него. Хотя бы попытаться…

– На заднем дворе через минуту, – выдыхаю и опускаю створку, не зная, как угомоню бешено скачущий пульс.

Адреналин вбрасывается в кровь, возбуждает и вынуждает дрожать каждой животрепещущей клеточкой. Потому что я еще никогда в своей жизни не нарушала запретов. А уехать с соседским парнем на мотоцикле посреди ночи – как раз нарушить один из них.

На цыпочках, стараясь никого не разбудить, достаю с полки лосины и оранжевую толстовку и осторожно спускаюсь вниз. Ни единого скрипа, ни одной случайно сваленной на пол вещи – да я сказочный черепашка-ниндзя!

Как только выхожу из двери, чьи-то руки внезапно подхватывают, и не успеваю взвизгнуть, большая ладонь закрывает мне рот. Страшно ровно две секунды. Потому что на третью узнаю Его до мурашек сладкий запах и успокаиваюсь под такое же рваное, как и мое, дыхание.

Неосознанно расслабляюсь, и Макстон это чувствует – отпускает, а затем разворачивает к себе. Не знаю, как можно не затеряться в горячем шоколаде его глаз и не сойти с ума от переполняющих чувств, потому что каждая клеточка во мне тянется к нему, словно веточки деревьев к солнцу. А внизу живота распускаются цветы.

– Ты вся дрожишь. Испугалась?

– Замерзла, – вру первое, что приходит в голову, потому что боюсь признаваться, что реагирую так на него. – Но сейчас согреюсь. Все хорошо. – добавляю поспешно, вспоминая, что только спустилась, на ходу напялив теплый худи. И просто не могла так сильно замерзнуть.

И почему я так и не научилась достойно врать?

– Только скажи, моя куртка всегда к твоим услугам, – шепчет на ухо, приобнимая, и тело моросью кроют предательские мурашки.

И приказываю себе не дрожать, но бестолку. С каждой секундой рядом с ним становится только хуже. Жар как будто бьет сорокоградусной температурой и кажется, будто не вынесу, превращусь в облако дыма и пыли, сгорю как не долетевшая до Земли комета – в мгновение, дотла.

– Садись спереди.

– Я?

– Здесь есть еще кто-то? – усмехается, а мне становится и стыдно, и неловко, и поджилки трясутся, как у зайчихи.

Но я не трушу. Не сбегаю. Сжимаю пальцами ручки руля и перекидываю через «Харлей» ногу. Когда устраиваюсь, Макстон садится сзади почти вплотную ко мне, и я понимаю, что буду чувствовать его ВСЕГО. Не только запах, но и пульс – сумасшедший, бьющий в затылок и вибрациями несущийся по оголенным нервам. И это прекрасно настолько же, насколько страшно. Я боюсь, что после этой ночи все резко кончится, и я не справляюсь с живыми эмоциями, что намертво врастают, словно плющ. Врезаются в душу и остаются в ней, наполняя ядом под названием любовь.

– Доверься мне, – шепотом, пуская по коже электрические змейки.

А я и хочу кричать, что верю, и пытаюсь мыслить трезво. Насколько это возможно.

Руки Макстона уверенно ложатся на мои. Дыхание сбивается. Адреналин подскакивает вверх. Мотор ревет, и «Харлей» резко срывается, выбивая из легких воздух. Инстинктивно вжимаюсь в тело сзади, закрываю глаза и чувствую, как накрывает. Волной. Теплой, но мощной. Сравнимой с разрушительным цунами.

И, может, эти отношения заранее обречены. Может, все, что происходит сейчас – иллюзия. Плевать. Я буду наслаждаться. Буду жить здесь и сейчас. С ним. Вот такими моментами, от которых захватывает дух и из груди выбивается сердце. От которых хочется плакать и смеяться, кричать и молчать. Слушая, как в ушах заходится пульс.

– Отпусти, – разжимает мои пальцы касанием. – Верь мне.

Верю. И забываю, что страшно, как только его руки начинают скользить по моим, расправляя их как крылья. Как только кровь начинает быстрее нестись по венам, и я отдаюсь порыву.

Это безумие.

Полнейшее. Опаснейшее.

Но такое до мурашек приятное, что не хочется его прекращать.

Мы оба будто ходим по краю пропасти, но знаю, что не сорвемся.

Нас хранит невидимая глазу связь.

И это не сравнится ни с одним другим чувством в мире.

Когда дорога кончается, Макстон перехватывает руль и, подъезжая к обрыву, начинает тормозить. «Харлей» полностью останавливается почти у самого края. Снимаю шлем и встряхиваю волосами, вдыхая свежий утренний воздух.