Невеста для принца (ЛП) - МакЭвой Дж. Дж.

— Это его деньги, Одетт. Он вправе устанавливать правила для каждого, кто их получит, — сказала она, выходя из ванной с уходовой маской на лице.

— Я знаю, но это идиотские правила. Не ему вообще говорить про брак. То есть… Агрх! Я так зла! Как он мог так поступить? — я подняла листок к уровню глаз. — И что значит «человек добросовестный, высоконравственный и с уважаемым положением в обществе»?

— Это означает, что ты не должна выходить замуж за первого встречного, чтобы получить деньги, — пояснила она, подходя к своему туалетному столику.

— Я поняла, что это значит! Чего я не понимаю, так это кто, черт возьми, будет решать, что такое «человек добросовестный, высоконравственный и с уважаемым положением в обществе»? И послушай это. Папа, должно быть, повеселился, придумывая эту часть. «Если одна из дочерей не выйдет замуж, активы суммой в двадцать один и восемь миллиардов долларов будут поделены. Первая часть отойдет Глобальному фонду Марвина Винтора, вторая половина будет реинвестирована в Этеус». Он нам угрожает!

— Тебе стоит любить своего отца. Он говорил, что его деньги либо вернутся к нему, либо перейдут компании. То есть к нему, — Вильгельмина хихикнула, прежде чем нанести крем на шею.

— Именно. Что бы ни случилось, его деньги остаются связанными со всем, что он создал. Это эгоистично и самонадеянно. Но нет, он еще не закончил, — я с горечью встряхнула бумагу и продолжила. — «В случае если только одна дочь не выйдет замуж и не родит ребенка, вся предназначенная ей сумма и активы перейдут к ребенку второй дочери по вышеупомянутым условиям». Да, нас с Августой совсем не стравливают.

— По крайней мере, он не установил каких-то сроков, — ответила она спокойно, постукивая подушечками пальцев под глазами.

Я замолкла, наблюдая за тем, как она размеренно ухаживает за лицом.

В этот момент ее взгляд переместился и встретился с моим в зеркале.

— Что?

— Почему из нас двоих только я расстроена, хожу взад-вперед и кричу?

— Хороший вопрос. Может, присядешь и расслабишься? Попробуй эту новую маску для лица с золотыми бананами и орхидеями, которую я недавно купила…

— Позволь, я задам вопрос иначе, — перебила я, потому что было очевидно — она либо не понимала, к чему я клоню, либо, напротив, понимала прекрасно и хотела меня отвлечь. — Почему ты не выглядишь удивленной, мам?

— Я же сказала. Твой отец всегда говорил о своем намерении продолжить династию. Я удивлена, что он не потребовал от тебя оставить девичью фамилию, — ответила она, поспешно поднялась и направилась к выходу из комнаты.

Что-то не так.

— Да, но Ивонн сегодня принесла новое завещание отца. Ты должна была быть, по крайней мере, удивлена, — по сути она должна была разозлиться больше меня.

— Я и была удивлена, поэтому мы с Ивонн и подрались, пока ты не вернулась после невероятно долгого пребывания в уборной, — сказала она, спускаясь по ступенькам вниз.

— Вы всегда с ней дрались, так что это норма для тебя мам. Ты ничего не сказала, когда мистер Гринсборо зачитал завещание. Ты просто продолжила печатать сообщение в телефоне. Кому ты писала?

— Знаешь, задавать матери вопросы в таком тоне — очень грубо. Будто я какая-то преступница, — она фыркнула и потерла мочку уха.

Вот она и выдала себя! Она всегда так делала, когда что-то замышляла или знала, что попала в неприятности.

— Мам, что ты натворила?

— Ничего! Прекрати меня обвинять, — огрызнулась она, прежде чем пройти в гостиную и занять место в шезлонге, откуда открывался вид на весь Сиэтл.

От этого вида всегда перехватывало дыхание, но сейчас он вызывал лишь беспокойство, от которого все внутри сжималось. Я мысленно вернулась к событиям этого дня, пытаясь вспомнить что-то, что она сделала, что могло бы стать подсказкой. Погодите-ка…

— Ох, не стой здесь так, Одетт. Думаю, шеф-повар оставил для нас йогурт на вечер. Почему бы нам его не попробовать и …

— Сегодня ты сказала: «План в том, чтобы верить твоей маме». Ты не ожидала увидеть Ивонн, но ты была в курсе нового завещания, не так ли?

— Одетт.

— Я знаю тебя, мам. Лучше, чем кто-либо. Я знаю, что ты не остановишься, пока я не получу эти деньги. Раз ты так спокойна, если говоришь довериться тебе, то это потому, что у тебя уже есть план.

Она оторвала взгляд от номера «Vogue», небрежно перелистнув страницу.

— Не могли бы Вы, пожалуйста, пойти открыть йогурт, Шерлок Холмс, вместо того, чтобы допрашивать меня?

— Ладно, потом, — я достала телефон и стала набирать номер.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Проигнорировав ее вопрос, я поднесла телефон к уху.

— Одетт.

— Мистер Гринсборо? Прошу прощения, что беспокою в столь позднее время, но я решила отказаться от …

— Ты с ума сошла? — она схватила мой телефон. — Чарльз? Да она просто шутит…

Она застыла, когда поняла, что я никому не звонила.

— Это совсем не смешно.

— А я и не шучу, — ответила я. — Просто хотела напомнить, что это мои деньги, моя жизнь и, если ты строишь какие-то планы, ты должна известить меня. Я больше не ребенок.

Она выдохнула и закатила глаза, усаживаясь обратно.

— Куда девается вся эта смелость, когда мы на публике? Ты всегда такая робкая и молчаливая. А потом так жестко обращаешься со мной.

— Ты забираешь весть кислород в комнате. Даже слова не вставить, — выпалила я в ответ. — Так что ты придумала?

— Может, сначала принесешь йогурт? А потом поговорим.

— Отлично, — я потянулась к телефону, но она не собиралась его отдавать.

— Я конфискую его на время.

— Как угодно, но сними уже эту маску, мам. Твое лицо в порядке, — ответила я, затем обошла кофейный столик и вышла из гостиной на кухню, чтобы взять ее любимый обезжиренный йогурт с ванилью и фруктами.

Мне было семь лет, когда я поняла, что моя мама была не такой, как другие мамы. Может, потому что была в том возрасте, когда перестала участвовать во всяких конкурсах и проводила время с «обычными» детьми. Настолько обычными, насколько это было возможно. Она родила меня в двадцать лет, но отец говорил, что иногда она вела себя как подросток. Она была глупой, упрямой, тщеславной, крикливой и резкой — непримиримо резкой. Когда я прибавила в весе, она первая мне об этом сказала. Если я становилась слишком тощей, она тоже мне об этом говорила. Если я просыпала школу, потому как она разрешала мне сидеть с ней смотреть фильм допоздна, она отказывалась пускать меня в школу, пока не приводила себя в безупречный вид. У нас не было такого понятия как «плохой день». Это просто выдумка ленивых людей, страдающих от стресса, отговорка, чтобы не прилагать никаких усилий. Она была строга только в одном — в вопросе внешнего вида.

Если я получала плохую оценку, единственное, что она спрашивала, старалась я или нет. Если я отвечала «да», она говорила: «Что ж, ты сдала все, что могла. Молодец». Мой отец, напротив, начал бы читать мне часовую лекцию, пока мама бы меня не спасла.

Когда мне было девять, мы обе поняли, что у меня дар к игре на фортепьяно и пению. Она приложила все усилия, чтобы у меня были лучшие учителя. Она стала моим самым большим болельщиком, и каждый раз, когда отец начинал выражать свое неодобрение, она устраивала ему настоящий ад. Он говорил, что она всегда была беспечна в моем воспитании. И это действительно так. Даже я тогда замечала, что у многих девочек в подростковом возрасте были конфликты с матерями. Но моя мама была мне скорее подругой. Я хотела вырасти, чтобы помогать ей, доказать, что она была хорошей матерью, просто другой. Но где-то на этом пути, думаю, я переняла роль родителя. Я была строже к ней, чтобы она не злила отца или не ввязывалась в споры с кем-то еще.

— Он не оставил йогурт? — крикнула она громко, отвлекая меня от моих мыслей.

— Нет, оставил. Уже иду, — я достала йогурт из холодильника и две ложки из ящика. Вернувшись в гостиную, увидела, что она сняла маску и смотрит мой телефон.