Огонь в янтаре - Катерина Крутова

— Всяко было, ярл. Но каждый крез мой по совести заработан, и того, что делала, не стыжусь. Отвернешься теперь? — голос дрогнул, выдавая волнение. Рёна и вправду не жалела о содеянном, а произошедшее ночью повторила б еще многократно, да только знала, что вряд ли сбыться тому суждено. Оттого глаза непрошено защипало, а горле собрался вязкий ком.

— Век бы на тебя глядел, да наглядеться б не смог, — честно признался ярл, возвращаясь к постели и мягко касаясь ладонью женской щеки. — Да и кто я такой чтоб судить тебя, Рёнушка?

Ласковое обращение вкупе с нежностью грубой, привыкшей к оружию руки прорвали в женской душе давно возведенную плотину, сдерживающую спрятанное да сокровенное. Слезы сами собой заструились из глаз, заставляя отворачиваться, прятать слабость.

Тур растерянно замер. Бывалому вояке было не привыкать к горячке боя, боли и смерти. Равно ярл оставался хладнокровен и на войне, и при дворе Креза, но вид женских слез, струящихся по щекам, вгонял его в ступор. Не зная, что делать, присел на край кровати, мягко накрыл женскую ладонь своей и, осторожно похлопывая, пробормотал:

— Ну-ну, полно-те, голубушка. Не печалься…

Да только Рёна разрыдалась пуще прежнего, отвернулась, вырываясь, скрывая лицо. Подскочила к сундуку, стоящему подле постели, и замерла, что-то из него достав.

— Ты меня не помнишь… — в глухом голосе не было и следа задорного веселья, так идущего улыбчивому лицу хозяйки постоялого двора. Будто саму жизнь выкачали из сгорбившейся фигуры, и померк яркий свет Рёниной души. Медленно обернулась женщина к ярлу. Неторопливо из подрагивающих рук до пола высвобождалась алая материя — выцветшая от времени, обтрепанная по краям, с аккуратно нашитыми лоскутами заплат и едва заметной штопкой.

И тут Тур вспомнил — лет двадцать тому назад иль около того этот плащ был только с иголочки. В первый взрослый поход молодого Креза вэринги сопровождали при полном параде. Ярче солнца сверкала начищенная броня, щурился честной люд, провожая наследника из Бабийхолма. Крез Шестой, сам себя прозвавший Великим, и сейчас особой статью не славился, а тогда и вовсе едва выглядывал из седла, незаметный за конской холкой. Не привыкший к просторам и вольным ветрам, юнец трясся, как осиновый лист и держался Тура, видно надеясь под его защитой переждать непогоду и прочие тяготы пути. Но приказ правителя — Креза Мудрого — был ясен: до вступления на трон должен наследник Вельрику повидать, себя показать и мужчиной стать, вкусив и ратного дела, и мирских утех. С последним проблем не возникло — в первой же харчевне будущий правитель напился хмельного меда и возлег сразу с двумя бойкими молодками. С боем вышло иначе.

Порядок на Великом Тропе Тур уже тогда смог установить, но шальные банды из поганцев и выродков всех мастей нет-нет да казали носы, вылезая из потаенных логов. Особливо часто смелели они на севере, где в холода бойкая торговля затихала, и только люд Фьордов снаряжал с берега обозы с соленым лососем, вяленой треской, да особой редкостью — солнечным янтарем. Без дня седмица пути привела дружину вэрингов с ярлом и юным Крезом во главе на поле брани. Так рунопевцы потом окрестили отворот с дороги, где на узкой поляне бандиты грабили рыбацкий обоз, добивали тех, кто пытался сражаться, и насиловали баб, не различая девчонок и старух. Тур помнил, как трусливо пригнулся наследник и пришпорил, развернув коня прочь. Помнил, как после боя нашел Креза в ближайшей роще, бледного, опорожнившегося от страха. И помнил битву — короткую, славную лишь тем, что без потерь средь своих. И как в самом конце, за перевернутой телегой снес голову выродку, не успевшему слезть с бездыханного тела. Помнил, как с отвращением отпихнул обезглавленного и ужаснулся — в порванном сарафанчике, с задранным до шеи подолом, вмятая в грязь, лежала девчонка, едва сменившая детство на пору отрочества. Помнил, как снял новый плащ и завернул в него истерзанное тело, как бережно понес его к выжившим, и как на чумазом лице распахнулись синие, будто полуденное небо глаза, а с разбитых губ слетел стон.

— Жива, голубушка. Ну-ну, потерпи еще чуть-чуть, — приговаривал Тур, передавая завернутую в плащ на руки старому торговцу и отсыпая медяков на лекаря. После ярл вернулся к своим.

Взошедший на трон трусливый Крез, назвался Великим и про бесславный поход приказал всем забыть. Да и без его веления никто особо не вспоминал — хватало других забот и свершений. Только сейчас в ночном сумраке постоялого двора, глядя на свой старый плащ, Тур помнил, точно это случилось вчера — и битву, и невинную растерзанную голубицу.

— Выжила, — поднявшись, подошел, принимая из рук Рёны старую поношенную накидку.

— Выжила. — В женский голос вернулась твердость. Слезы высохли в небесно-синих глазах. — С тех пор никто без моей на то воли касаться не смел и на ложе моем не бывал.

— Голубушка моя, — ярл не нашел правильных слов, просто сгреб Рёну в охапку и принялся покрывать поцелуями заплаканное лицо. А та жалась теснее, выронив на пол старый плащ, прошедший с ней сквозь боль и горе прожитых лет.

* * *

К Возгару сон не шел. Виной ли тому был храп Зимича или неудовлетворенная жажда, раззадоренная парадом ярких девиц, только наемник ворочался, то скидывая тяжелое одеяло, то вновь накрываясь. Мысли кружили, цепляясь одна за другую, собираясь в причудливые узоры, точно грачи над вспаханным полем. Лишь под утро сморила его тяжелая вязкая дремота.

Возгар тонул. Вяз ногами в рыхлом засасывающем черном песке, а вкруг шеи плескались темные воды Фьорда. Они набегали волнами, накрывали с головой, лишали дыхания, отступали на короткий промежуток, чтобы дать вдоволь ощутить ужас и пронзительно краткий миг надежды. Рыбацкий шлюп, перевернутый днищем кверху, отнесло, расшибло о скалы. Где-то там, среди обломков, остались тела дядьки и отца, не сумевших выбраться. Неведомая сила вышвырнула легкого Возгара за борт за миг до удара, когда внезапно обрушившийся на них шторм драконьего гнева насадил лодку на острые зубы. Большая волна слизнула парня, относя прочь от родных. То всплывая на поверхность, то погружаюсь в пучину, только и мог он, что пытаться не потопнуть, да в прострелах молний, сквозь пелену бури угадывать гибель близких.

Тело немело от холода, набухшая от воды одежда утягивала на дно, грудь горела нерожденными вдохами и горечью соленой воды, глаза резало невыплаканными слезами и вспышками молний. Они становились все ярче, зарницами покрывая небо,