Спариться с бывшей - Кейт Прайор

— Это мой узел, — Шон вздыхает, мышцы его шеи напрягаются, грудь поднимается и опускается при тяжелом дыхании.

— Узел?

— Это… кое-что, что бывает у волков. Я имею в виду, что это волчье, — бормочет он. Он отводит от меня взгляд, проводит рукой по лицу, но я все еще вижу, как между его пальцами проступает румянец. — Это для спаривания.

— Ты никогда раньше не завязывался во мне узлом.

— Возможно, мы не были готовы к этому, — он тяжело дышит и сглатывает. — Волки спариваются на всю жизнь. Ну то есть так положено.

В этом заявлении есть что-то, что заставляет меня ощетиниться. Возможно, это вина, которую я испытываю из-за того, что ушла, не простившись, или, может быть, я все еще боюсь обязательств.

Что бы это ни было, я опускаю глаза в землю при его словах, на самом деле не в состоянии выдержать вес этого заявления. Часть меня хочет, чтобы он объяснил, что он под этим подразумевает, но я не могу остановиться и расспросить его об этом, поэтому я просто сосредотачиваюсь на том, чтобы заставить его кончить.

— Элиза… — начинает говорить Шон, но его прерывает собственный оргазм. Он кончает со стоном, горячие струи покрывают мои ключицы и шею. Сперма остывает почти в ту же секунду, как касается моей кожи, но есть что-то чрезвычайно приятное в том, что он изливается на меня. Это прерывается жгучей болью в плече, пронизывающей мое сознание, когда он сжимает его слишком сильно.

Член дергается в последнем всплеске оргазма, прижимаясь к моей груди. Низкий, гортанный рокот в его груди превращается в рычание, уголки рта опускаются. Мои глаза расширяются, когда я вижу, как он еще больше обращается в свою волчью форму. Это поразительно — наблюдать, слышать скрип и хруст костей.

Я не могу не отшатнуться.

— Ой! — я шиплю, вырываясь из хватки Шона, но от этого становится только хуже. Когда он отпускает мою руку, я понимаю, что кончики его когтей вытягиваются. Они погрузились глубже, когда он сжал мое плечо во время своего оргазма.

Я падаю на задницу, отползая от него в грязь. Я прижимаю руку к тому месту, где болит плечо, и моя ладонь становится влажной.

— Черт, Элиза, прости меня, — начинает он говорить, но слова искажены волчьим рычанием, прозвучавшим в его голосе. Он начинает протягивать ко мне когтистую руку.

— Все в порядке. Это был несчастный случай…

Я смотрю на свою руку, на то, как ладонь полностью покраснела от крови. Вижу, когда до него доходит металлический запах, как он вздрагивает и еще больше превращается в монстра, которого, как он боялся, я увижу.

Он выглядит напуганным самим собой, но трудно отличить человеческое выражение от проступающих волчьих черт. Он отступает, небрежно засовывая член в джинсы и быстрым движением перемахивает через каменную стену позади.

— Тебе нужно вернуться домой, запри двери.

— Шон, я знаю, ты не хотел, — умоляю, почти кричу я ему вслед. Он проходит половину поля, когда останавливается и едва поворачивается ко мне.

— Элиза, пожалуйста. Я не смог бы жить в мире с самим собой, если бы случилось худшее.

Заходящее солнце ловит и отражает немного покрытой шрамами кожи на его руках, несколько тонких царапин там, где недостает шерсти.

Я замечаю их тогда, отметины, которые оставила его мать на его руке, шрамы почти такого же возраста, как и он сам, прежде чем он поворачивается и убегает.

Вся эта гребаная семейка, черт.

22

Шон

Я, блядь, схожу с ума.

Я едва могу думать. Даже поворачивая голову всего на несколько градусов, я чувствую, как мир вращается вокруг случайной оси, когда мои кости пытаются сдвинуться, чтобы завершить трансформацию. Сдерживаться — все равно что слишком долго задерживать дыхание. От боли и дискомфорта, давления и зуда в костях у меня кружится голова.

Я чувствую нужду в челюсти так же, как я могу чувствовать голод или истощение. Потребность сомкнуть зубы на ее мягкой, податливой плоти переполняет меня. Какая-то ужасная часть моего разума говорит мне, что я мог бы измениться и догнать ее за считанные секунды. От одной мысли о ней у меня текут слюнки, и я не могу понять почему.

Я не хочу преследовать Элизу. Я не могу. Я не буду.

Я редко затягиваю трансформацию так надолго, но я должен. Мне нужно оттянуть этот процесс как можно дольше, попасть в подвалы пивоварни, чтобы Элиза была в безопасности.

Я, наконец, начинаю понимать, что все, что я когда-либо делал с Элизой, было ошибкой. Было ошибкой вовлекать ее, так ставить под угрозу ее безопасность. Каждый момент, когда я любил ее, был эгоистичным. Все, что я сделал, — это причинил ей боль.

Я смываю ее кровь под наружным краном в стене пивоварни, предназначенном для полива кустарников по периметру. Этого недостаточно, чтобы полностью избавиться от запаха, но помогает мне немного успокоиться. Я меньше чувствую себя монстром, от которого не могу убежать.

Я никогда добровольно не запирался в подвале пивоварни, по крайней мере, с тех пор, как стал взрослым. На самом деле, когда мы были моложе, это был не наш выбор.

Мне начинает казаться, что это, возможно, единственная хорошая идея, которая пришла мне в голову за последние недели.

Я не должен был подпускать ее к себе. Я должен был сказать «нет», когда она начала целовать меня, должен был оттолкнуть ее. Я знал, что это была плохая идея, но позволил своему желанию обнять ее, вдохнуть ее и провести с ней каждую секунду, которую я мог, перевесить ее безопасность.

То, что она знала, кто я такой, не решило проблем, как я надеялся. Каждая сложность, с которой мы когда-либо сталкивались, сводится к тому, кто я есть, к моей чудовищной природе. Возможно, все было лучше, когда я скрывал все от нее, и худшее, что я тогда сделал, — это разбил ей сердце.

Но ее кровь на моих руках… Я поранил ее, даже не осознавая этого. Все, чего я хотел, — это держать ее, но не мог себя контролировать.

Несмотря на то, что уже девять вечера, пивоварня еще не закрылась на выходные, и я понимаю почему, как только захожу в кирпичное здание.

Мать приподнимает бровь, видя мое частичное превращение. Она еще даже не начала превращаться, что свидетельствует о том контроле, которым она овладела к своему возрасту. Я знаю, что в ее сумочке есть флакончик с настойкой аконита, и уверен, что у нее будет более спокойная