Данница - Елена Лаевская

— Не похоже что-то, — пожевал дядя морщинистыми губами. — Любящие племянники являются по первому зову, а не собираются несколько месяцев.

— Дядюшка! Родной! — отвечал маг. — Я выехал по первому зову, даже побриться не успел, но вы просто не представляете, сколько опасностей подстерегает бедных путешественников в дороге. Меня чуть не убили разбойники, чуть не ограбили пираты, чуть не засыпал в горах оползень, почти спалил лесной пожар.

Подумал и добавил: «А еще я месяц провалялся в лихорадке».

— Говорил я твоему Па, не бери в жены девушку из рода Марголис. От них рождаются слабые дети…

— Говорили, дядя. Но у Па в это время приключилось воспаление ушей. Так что вашим полезным советом он воспользоваться не смог. И, надо сказать, об этом никогда не жалел.

Дядя положил ложку и уставился на племянника так, будто увидел впервые. По острому подбородку зазмеилась тонкая струйка супа. Этакий самозванец сидел за столом, куда, за неимением друзей, допускаются лишь близкие родственники.

Маг-У-Терры понял вдруг, как, в сущности, беззащитно выглядят морщинистые, набрякшие, в красных прожилках веки. А выцветшие, мутные глаза затопила растерянность. И ей там, бедной, неуютно и непривычно.

Сколько же дяде лет? И сколько из них он живет один? Или старик из тех несчастных, жаждущих, как степная земля редкого дождя, внимания и любви, кто одинок всегда, даже в шумной толпе, даже в кругу родных.

— Что с тобой случилось? — строго спросил старый маг.

— Со мной случилась дальняя нелегкая дорога. Она часто меняет людей, дядя. Давайте лучше покончим с обедом и пойдем на прогулку. У вас прекрасный сад, гораздо лучше моего. Если позволите, я буду поддерживать вас под руку.

— Сам обойдусь, — буркнул дядя. — Еще не хватало, чтобы всякие сопляки… А вообще-то я самодвижущуюся коляску изобрел. Три дня заклинание писал, запарился даже. Я все-таки хороший маг, не то что некоторые. Тебе, так и быть, покажу бумагу. Ты оценишь.

Маг-У-Терры заклинание дяди оценил. Две страницы тончайших, изящных словесных кружев. Их семья не зря славилась среди волшебников королевства. Не зря их призывали на помощь государственные советники в особо сложных случаях. С каким бы удовольствием он сам прочитал заклинания. Где надо — повышая голос, где надо — переходя на шепот. Где надо — растягивая слова, где надо — скороговоркой. Да что там. Ему не по зубам даже простенькое волшебное предложение. Ему никогда не сотворить даже самочистящиеся башмаки.

Самодвижущаяся повозка неторопливо катила по дорожкам сада. Дядя сидел впереди, сжимая в руках похожее на баранку рулевое колесо и, неверное, воображал себя морским волком, капитаном бригантины, попавшей в сильную бурю. Во всяком случае, сгорбленная спина его распрямилась, глаза приобрели стальной блеск, а губы сжались в тонкую бледную нить.

Маг-У-Терры расположился на соседнем сидении. Ему, по-видимому, следовало представить себя испуганным юнгой. Но не получалось.

Повозка резко затормозила под старым каштаном: дорогу пересекал огромный аспид с беспощадными глазами убийцы и жалом на остром хвосте. Из кроны каштана высунулась волосатая лапища с семью пальцами. Пальцы потянулись в сторону молодого мага. Тот на всякий случай отодвинулся. Белый, похожий на лилию, цветок с нежными листьями склонился к повозке и вдруг впился неизвестно откуда прорезавшимися зубами в лакированную дверцу.

— Рассказывай, — приказал дядя, остановив повозку у маленького, идеально круглого пруда с лупоглазыми рыбинами. — Хочу слушать о твоих приключениях.

И молодой маг взялся рассказывать. О разбойниках и вороватых хозяевах постоялых дворов, о Даннице Ивке и их случайной-неслучайной встрече, об Университете, о Кладбище Гигантов. Об утренней росе и алом закате, о пении птиц и хрюкание драконов. Длинная речь давалась Магу-У-Терры с трудом, но он упорно продолжал свой рассказ, не обращая внимания на едкие, как щелок, замечания: «Ты на это не способен. Тут и дурак бы сообразил. Я бы сделал гораздо лучше».

Сегодня дядино злословие племянника не раздражало.

Дядя слушал с интересом, кивал головой, в особо напряженных местах стучал сухим кулачком по лакированному борту повозки.

Когда история была закончена, старый маг посидел некоторое время, пожевал губами, сказал, наконец: «Пожалуй, мне тоже следует кого-нибудь навестить. Надо выяснить, кто из моих дальних родственников еще не откинул когти, и отправиться к нему в гости. Заодно испытаю на прочность свою повозку. Присоединишься?»

— Я бы с удовольствием, — тщательно подбирая слова, ответил Маг-У-Терры. — Но неотложные дела призывают меня вернуться домой.

— Это какие? — полюбопытствовал дядя.

— Я бы предпочел не распространяться…

— Сердечные, значит, — заключил дядя. — Надеюсь, она из хорошего рода, иначе нарожает тебе черт знает кого, как Ма твоему Па.

Маг-У-Терры тихо вздохнул: дядя был дядя. И исправляться не собирался.

Лохматая, странно горячая лапа высунулась, наконец, подальше из ветвей каштана, добралась до Мага-У-Терры, нежно погладила по шее. Из густой листвы донеслось громкое посапывание, гуканье с всхлипами и придыханиями. Маг напрягся — показалось, что его сейчас будут есть.

Лупоглазые карпы в озере сплотили ряды, высунули из воды плоские головы и пропели государственный гимн приятным, чуть квакающим тенором. Дядя, прикрыв веки, тихо подпевал.

Запыхавшийся слуга принес поднос с запотевшей бутылкой белого вина и корзинкой сухого соленого печенья.

Дядя и племянник чокнулись бокалами, пригубили. Вино было приятное. Прохладное, бодрящее, с горчинкой.

— Да! — дядя дотронулся рукой до лба. — Совсем забыл. Тебя ждет послание. Кто-то, пожелавший остаться неизвестным, положил у ворот. Лапусик, крокодил мой, нашел и принес. Умница такая. Да не хлопай ты глазами. Третьего дня доставили. В конверте с сургучной печатью и с надписью «Лично в руки». Я его, конечно, тут же и вскрыл. И не смотри на меня так. Должен же я быть в курсе дел единственного племянника. Ничего не случилось с твоим письмом. Вот оно.

Дядя запустил руку за манжет, достал слегка помятый конверт, протянул племяннику.

Маг-У-Терры торопливо принял его у дяди. Никакого послания, собственно, не было. А был переплетенный кожей небольшой блокнот и позолоченный грифельный карандаш. На коже было вытеснено одно слово «Поторопись».