Данница - Елена Лаевская

и на хорошую еду, и на сына еще нерожденного, и на клавесин… Ну, насчет клавесина она, положим, загнула. Но новые платья всем домашним — это уж точно надо. А еще Верике материалу на свадебный наряд. Жалко, не получится цепочку, данную магом, продать. Если никто к ней прикоснуться, кроме Ивки, не может. Цепочку надо будет зарыть во дворе, от греха подальше. Дома она ей не понадобится, дома стены защищают, дома ничего плохого случиться не может. А в Пути — все время что-нибудь не так. Как ее напугали эти в черном, что выскочили из кустов на вилле у контеза. Но ведь наверняка приняли ее за кого-то другого. Ну кому Ивка нужна, посудите сами? А может, и нужна. Поди разбери теперь.

Хлопнула дверь. Вернулся хозяин дома. В такой сильный дождь он на рыбную ловлю, которой все поселковые и жили, не ходил и маялся от безделья. Хотя мог бы найти, чем заняться. Делов-то всегда немерено. Но уж такой, видно, непутевый, чего с него взять.

Чувствовалось, что хозяин уже успел где-то приложиться к баклажке. Глаза блестели, движения были нечеткие, да и пахло от него… Плохо пахло.

Хозяин глянул на Ивку удивленно: уже забыл, что сам же и пустил ее на ночлег. И завалился на скамью — спать.

Когда стемнело, в гости, на свет масляной лампы, собралось несколько женщин, родственниц хозяйки, в чепцах и передниках грубого полотна. Все были или с вязанием, или с шитьем, почти все пришли с детьми. Но дети вели себя тихо. Сбились в углу, шепотом пугая друг друга рассказами о водяных и леших, изредка охая в ладошки.

Женщины неодобрительно поглядывали на развалившегося посреди горницы Хвоста, но молчали, все уже знали, сколько Ивка заплатила за постой.

Разговор скоро перешел на любимую в каждом доме тему: давать советы.

А поскольку и хозяйка, и Ивка были уже изрядно пузаты, советы были исключительно о родах. Каждая женщина торопилась рассказать о себе, перебивала товарок и захлебывалась словами.

Так как хозяйка, у которой уже было двое детей, давно наслышалась местных историй, все внимание было перенесено на Ивку.

— Со мной как было, — тараторила широкая и плоская, как грошик, коротышка, — просыпаюсь ночью, иду по нужде на двор, а из меня ну прямо как водопад. Льет и льет. Льет и льет. Это значит, водяной пузырь лопнул, схватки близко. Ты с собой тряпок набери, дыру затыкать.

— Когда все начнется, ты ходи побольше, — поучала Ивку немолодая тетка с редкими, скрученными в рогалик пегими волосами, сквозь которые просвечивала бледная кожа на голове. — Будешь валяться, только дольше промучаешься. Не ленись, ходи через боль. Всех своих дочерей заставляла, и быстро, дурынды, разродились.

— Кричи, не стесняйся, — советовала совсем юная девочка с усыпанным веснушками ярко-розовым лицом. — От крика оно легче. И за руку кого-нибудь держи, помогает. Я вот мамку держала, так у нее потом синяки долго пройти не могли.

— Если ребенок сразу не кричит, то надо ему рот прочистить, а потом взять за ножки и потрясти хорошенько. А то еще хорошо окунать его то в холодную, то в горячую воду, — снова вступала немолодая тетка.

Ивка кивала головой, старалась не задремать прямо на стуле. Уж наверняка ее Ма все не хуже знают. Помогут, когда время придет. А после несытного ужина из плошки молока и куска хлеба клонило в сон. Монотонный стук капель по крыше убаюкивал не хуже колыбельной.

Наконец женщины с их советами разошлись, и Ивка устроилась на скамье на тонком, набитом соломой тюфяке. Подложила под голову котомку, укрылась мягкой от многочисленных стирок дерюгой и провалилась в сон.

Чеканка серебряной каплей упала на грудь. Прожгла кожу. Стала погружаться вглубь тела, поднялся к потолку розовый дым.

Нет, нельзя! Ивке чеканка все равно не поможет. Она из Милограда. Они проклятые. И деньги зря пропадут. Новый дом, сытная еда, клавесин…

Ивка рывком оторвала голову от подушки. Голова была тяжелая, соображала плохо.

Раскалившийся амулет жег невыносимо: шею, ключицы, впадину между грудей. Хвост стоял рядом, рычал нетерпеливо, тянул Ивку за подол платья. Девушка, покачиваясь со сна, подхватила мешок, накинула тесемки на шею, проверила, застегнуты ли все потайные кармашки на юбке. Тихонько рванулась к двери.

На темной улице ничего не было видно. Неясно, куда и от чего бежать. Ивка заметалась было, но Хвост упорно тащил ее за собой.

Вдруг неизвестно откуда взявшаяся ледяная волна сбила с ног, сильно ударила обо что-то острое. Перевернула. Понесла. Ничего не понимающая Ивка, до ужаса испуганная, пыталась вынырнуть, глотнуть воздуха, закричать. Но вода крутила, засасывала беззубым ртом, накрывала с головой. Непонятно было, где верх, где низ. Где спасение, а где погибель.

Намокшая одежда тянула ко дну. Сапоги стали многопудовыми, висели на ногах как тяжелые гири. И никак было их не скинуть.

Ивка изо всех сил била по воде руками, но это помогало мало. Она ведь так и не научилась плавать. Почему она была такая дура? Ну почему?

От нехватки воздуха рвет грудь. Нельзя! Нельзя дышать. Терпи-терпи-терпи… А-а-а! Вода заполняет рот, раздирает легкие. Больно! Как же больно. Зачем?

Кто-то схватил ее за воротник платья, потянул наверх. Ивкины руки ухватились за скользкую собачью шею. Хвост! Пес доволок ее до плывущей в пенистой воде калитки от ворот. С трудом удерживаясь окоченевшими руками за мокрые доски, Ивка задыхалась, кашляла, выплевывая мутную воду.

Разлившаяся река несла их очень долго. Ивка потеряла счет времени. Наконец ноги достали до дна. Ивка шагнула, толкая перед собой калитку. И, с трудом переступая по вязкому дну, побрела в ту сторону, куда бежал Хвост. Воды стало по грудь, потом по пояс, потом по колено.

Смертельный ужас отступил. Было невыносимо холодно. Ивку затрясло, застучали зубы. Стало очень себя жалко. Из глаз, наконец, брызнули слезы. И она все брела и брела по колено в воде, тяжело переставляя занемевшие ноги.

Ивка поскользнулась, упала на четвереньки, сил встать уже не было. Но Хвост не давал лежать, толкал лапами, кусал за руки, тянул за одежду так, что трещала ткань. Ивка попыталась подняться. Ничего не получилось. Пес куда-то исчез, оставив