Последняя принцесса Белых Песков - Мэри Соммер

Схватив покрывало, Грэйс выбежала из комнаты на звук шагов. Она слышала его не ушами – для ушей ещё было слишком далеко, – но вибрация, передававшаяся сквозь стены, сразу трансформировалась в знание. Грэйс остановилась посреди холла на первом этаже и уставилась на дверь. Сердце стучало в такт, а вот с ритмом дыхания возникли некоторые проблемы. Ещё четыре секунды. Три… Две…

Высокие двустворчатые двери распахнулись. Вопреки обычаям, гость шёл впереди, а стражи Арадона в меховых накидках служили ему обрамлением, как войско, которое следовало за своим королём в бой. При виде Грэйс войско рассеялось за ненадобностью. До центра зала Тарквин дошёл один.

Минуты, дни, недели ожидания, тяжёлые цепи, сплетённые из тревог и чувства вины, и вот он стоял перед ней, заслоняя собой все беды мира, как в день их первой встречи.

Грэйс глубоко вздохнула. Всё мучительно невысказанное уже подступило к голосовым связкам, перемешалось там и собралось выплеснуться неконтролируемым потоком.

– Ты весь мокрый! – провозгласила она с интонацией врача, чей пациент с ангиной объелся мороженого. – Нырял в бездонное озеро, да? Ты виделся с Саймаком? Страшно было?

Шея обратилась в камень и не гнулась, так что Грэйс смотрела строго вперёд, в точку между кадыком и вырезом рубашки. Взмахнув покрывалом, она с нарочитой грациозностью опустила его Тарквину на плечи, разгладила складки и несколько раз перетянула края туда-сюда, чтобы они свисали симметрично.

– Ты спрашивал, где твоя жена, – обратилась она к подбородку под многодневной щетиной. – Я здесь, как видишь. Ты нашёл меня.

– Грэйс, ты меня бросила?

Если она поднимет голову и посмотрит в его глаза, сработает рычаг, ответственный за подгибание коленей.

– Пойдём со мной.

Сначала его пальцы были холодными и напряжёнными, но через триста пятьдесят шагов и два лестничных пролёта потеплели. Грэйс и Тарквин шли через замок; лучи утреннего солнца, редкие в этих краях, проникали сквозь витражные окна и освещали им путь. Ночью кошмары пугают – с первым светом они рассеиваются.

За ними закрылась последняя дверь, и только тогда Грэйс обернулась.

– Это моя комната. Вид из окна чудесный, только я ещё не знаю, каким именно он будет сегодня. Хочешь булочку?

– Грэйс!..

– Ты замёрз. – Поцокав языком, она стянула с плеч Тарквина плед и бросила его на кровать. Рубашка под ним была мокрой; не переставая укоризненно цокать, Грэйс сняла и её, затем потянулась к пряжке на ремне. – Квин, как же так? Разве ты не знал, куда направляешься, какой здесь климат, неужели нельзя было выбрать одежду по погоде? Вроде бы король, а элементарные вещи…

– Грэйс. – Тарквин предотвратил попытку лишить его брюк. Второй рукой он взял Грэйс за подбородок и, деликатно преодолев некоторое сопротивление, поднял её голову.

– Ну вот, – с обречённым вздохом констатировала Грэйс.

– Ты хочешь с помощью Грианы вернуться в свой мир?

– А ты похудел. Скулы вон какие острые. И губы какие-то… м-м, затвердевшие… Я ведь репетировала, прокручивала, довела до совершенства. Где чёртов сундук!

Тарквин невольно заозирался, но ничего похожего на сундук в комнате не нашёл.

– Допустим, губы мы снова размягчим, это дело двух… десяти минут, – продолжила Грэйс доверительно. – Я так давно и отчаянно хотела поговорить с тобой.

– Шестьдесят три дня.

– Ну что ж. У нас с тобой будет девочка.

По комнате словно разлилось тепло.

– Откуда я знаю, что именно девочка? – Грэйс улыбнулась. – Она уже начала играть в магию, а мой немагический организм оказался к этому не приспособлен. Ты не представляешь, что со мной творилось! Вокруг взрывались предметы, особенно набитые перьями, люди взлетали в воздух… И то, что я наговорила тебе тогда… Знаешь, Квин, гормональный сбой сам по себе не слишком приятен, особенно для окружающих, а магически-гормональный сбой… Поэтому – только поэтому – я здесь. Гриана учит меня разделять силы и эмоции. А ты давно вернулся из Цера?

– Сегодня ночью, – ответил Тарквин машинально. Повинуясь собственному рычагу подгибания колен, он медленно осел на стул, как раз подоспевший из угла комнаты.

– Я научилась двигать предметы, – похвасталась Грэйс.

– У нас будет девочка?

– Примерно в середине декабря.

Интересно, если отбросить сейчас контроль и поддаться эмоциям, она правда взлетит? Грэйс чувствовала себя невесомым, прозрачным воздушным шаром, который прежде был ниточкой привязан к чугунной плите, а теперь освободился. Тарквин смотрел на неё не моргая. Губы его беззвучно шевелились.

– Тебе сейчас трудно формулировать, я понимаю. Не подумай, что я умею читать мысли, разве что… неважно. Ты счастлив, ты очень давно этого ждал. Кивни, если всё так.

Тарквин кивнул. Вдруг он нахмурился, встряхнул головой и потянул Грэйс за руку, усадив к себе на колени.

– Не нужно говорить за меня, я сам умею.

– Я тебя слушаю, – прошептала Грэйс. Желание закрыть глаза боролось с потребностью непрерывно смотреть на Квина, поэтому она очень медленно моргала.

– Да, сейчас. – Тарквин тоже заговорил шёпотом. – Дай мне ещё минуты две… или десять…

Но прошёл почти час.

Поцелуи изредка прерывались ради бессвязного шёпота: что-то о тоске, о сердце, которому теперь придётся вместить в два раза больше любви – вот оно уже расширяется и давит в рёбра. После одежды, оставшейся на спинке стула, сброшенных на пол подушек, смятых простыней, смеха, слёз, прикладывания ладони к изменившимся размерам – они сидели на полу, завернувшись в одно одеяло, и по очереди пили чай из одной чашки.

– Тебе нравится имя Алиса? Я надеюсь, что нравится, потому что я давно её так называю.

– Очень нравится! – быстро ответил Тарквин. Сейчас бы сюда Саймака с его бумагами: король, взъерошенный и безотказный, подписал бы всё не глядя. – А почему?

Грэйс отставила пустую чашку. Их пальцы опять переплелись.

– Потому что в Стране чудес.

7. Все беды из-за любви

Джек больше не рассказывал сказок.

С последнего испытания прошло шесть дней. Рана на боку зажила, кошмары побледнели, но, вспыхнув однажды, Джек не смог опять надеть маску холодного спокойствия и продолжить играть по старым правилам. Когда Морн прислал за ним, Джек попросил передать верховному судье, что воображение его иссякло, а все истории растворились в кровавом оттенке пруда.

– С верховными судьями так себя не ведут, – заметила тогда Фред. Она завела привычку проводить вечера в комнате Джека, есть его конфеты и расспрашивать о днях минувших.

– А я даровал себе привилегии по праву…

– По