Новая надежда - Александра Плен

Все силы и время я отдавала работе. Смешивала составы, испытывала их сначала на стенде, потом на себе. Нам позволили обустроить изолированную камеру и наполнить тем составом воздуха, что сейчас на поверхности. Примерным, конечно, точные проценты мы узнаем, когда окажемся снаружи. Мы хотели посмотреть, как он действует на человека, и сколько времени мы сможем продержаться с тем или иным респиратором. Интересно, что больше всего неудобств вызвал как раз не углекислый газ или сера, а пар. Влаги было много, и из-под маски тек буквально полноводный ручей и прямо на комбинезон. Пришлось делать отводную трубку, чтобы вода лилась в сторону.

Наконец, мои мозги работали на полную мощность. Но странное дело — целиком, как раньше, погрузиться в исследования я не могла. На границе сознания зудела назойливая мысль. Чем дальше, тем сильнее. Чего-то не хватало… Неужели общения? Неужели за последний месяц я так привыкла к вечерним посиделкам в комнате Севериновых, что сейчас кажусь себе неполной? Нужно было проверить. И я тем же вечером отправилась в гости к Матвею и Лизе.

Дети бурно обрадовались. Мне стало стыдно, что я забросила нашу дружбу. Пообещала себе приходить хотя бы пару раз в неделю.

Севериновой, слава богу, в апартаментах не было. Мы пили чай, я рассказывала о своей работе, о том, что мы скоро выйдем на поверхность.

— Привет, — я вздрогнула и обернулась.

Максим стоял, опираясь на косяк двери. Лицо было бледным и усталым, но его выражение настораживало. Холодное, высокомерное, как раньше. Я мысленно вздохнула — и он обижается? Но ведь я ничего ему не обещала, и мы не встречаемся… Или встречаемся?

— Привет, — смущенно улыбнулась я.

— Ты, наконец, почтила нас своим присутствием? — голос Макса был прохладным, — не прошло и полгода…

И совсем не полгода. Подумаешь, на две недели выпала из жизни…

Северинов развернулся и вышел из детской. Я перевела взгляд на малышню. Матвей пожал плечами.

— Он скучал, — произнес хитро, — писал тебе, но ты не отвечала.

Я едва заметно поморщилась. Если и заглядывала в планшет, то только посмотреть расписание. До входящих писем не добиралась. В жилой сектор приходила поздно ночью, чтобы принять душ и поспать, уходила рано утром.

— Ладно, спокойной ночи, — я чмокнула Лизу в щечку, — завтра еще приду. Не скучайте.

Вышла, тихо закрыв за собой дверь. Максим обнаружился в своей спальне. Я ни разу еще в ней не была. Комната по размерам как детская, но совсем другая. Огромная двуспальная кровать в центре занимает львиную долю пространства. У «окна» — стол с креслом. Вместо шкафа — открытая хромированная вешалка. На полу — плотный толстый ковер темно-зеленого цвета, похожий на травяной газон. В двух углах комнаты стояли карликовые сосны в горшках. Мягкий рассеянный свет лился сверху. В целом, спальня выглядела как отражение его личности — уютная, но с характером.

Я стукнула костяшками по двери, прося разрешения войти.

— Как дела? — вопрос так себе, на троечку.

Кривая усмешка была мне подтверждением. Неужели действительно обиделся? Знаю, характер у меня не сахар. Когда я погружаюсь в исследования, выпадаю из бытия, ничего вокруг не замечая. Даже родители жаловались, что я их игнорирую.

Вроде Макс подходил ко мне в столовой пару раз. Или не пару? Пытался заговорить. Я отмахивалась. «Занята», «Мне некогда», «Потом»… Все мысли были о проекте. Да и посещала ее лишь утром, на завтрак. Обедала и ужинала чем придется внизу, в лаборатории. А часто и вовсе забывала про еду.

— Я пытался быть хорошим, — Макс сунул руки в карманы джинсов и покачался с носка на носок, — тебе не нравилась моя наглость — я стал тихим, смирным, жутко положительным. Месяц вел себя как паинька. Бесполезно — ты опять меня не замечаешь.

Значит, он притворялся? Все это время? Какой же он на самом деле? Наглый мажор, хозяин жизни, каким был раньше? Нет, не может быть. Я запуталась. Наши вечерние разговоры были слишком доверительными, а слезы в его глазах, когда он делился воспоминаниями о родителях, казались искренними. Его ярость, когда он заподозрил, что я встречаюсь с Павлом, была настоящей. И вот сейчас, я вижу, как гнев кипит внутри него, его лицо напряжено, в любой момент может сорваться. Северинов выглядит так, будто готов вцепиться в меня, как только я сделаю неверный шаг. Даже руки вон спрятал, от греха подальше.

— Мне надоело, — прошипел он. — Я не собачонка, чтобы ждать твоего внимания. Не тихоня, не робкий застенчивый идиот.

— И какой же ты? — хотела пошутить, но не вышло.

Макс ничего не сказал, хмыкнул, хищно прищурился и вдруг направился ко мне. Я испуганно отшатнулась, но недостаточно быстро. Он схватил за плечи, прижал к стене и впился в губы злым поцелуем. Сразу же ворвался в рот, обхватил мой язык, прикусил, немного отстранился, а потом углубился еще сильнее.

Сначала я опешила от неожиданности, потом от страха, а потом… кровь в венах превратилась в лаву.

Вот значит, какой он настоящий. Страстный, решительный, немного безумный, горячий, как печка.

Да… я целовалась с Костиком. Но это были робкие, несмелые поцелуи сомкнутыми губами. От них не подгибались ноги и не мутилось в голове. Для нас обоих это были первые отношения, мы просто не знали, что делать. Этот же знает. Опыт чувствуется сразу. Буквально от первого же касания меня повело, словно я махом выпила бокал шампанского.

Его губы были жесткими и настойчивыми, словно он хотел наказать меня этим поцелуем, словно злился от моей непонятливости. Я чувствовала его горячее дыхание, оно врывалось в рот, текло в горло, воспламеняло кровь. Оно не стерильное, не пахнет мятными пастилками, жвачкой или зубной пастой, как когда-то у Кости, словно он долго и тщательно готовился перед поцелуем. Вкус Северинова живой, настоящий. Я чувствовала горькие оттенки эспрессо, пряный запах корицы от съеденной булочки, кисловатый отзвук овсяного молока или запеканки. И вся эта мешанина запахов, вкусов, ощущений беспощадно бьет по рецепторам, щекочет язык, гортань. И заводит так, что тело ощущается как-то по-новому, словно оно не мое. Хочется глотать его, дышать им, целовать еще глубже.

И уже плевать на то, что его руки где-то совсем не там, где им полагается быть, что я плотно прижата к стене его телом и между нами ни миллиметра просвета, что я буквально вишу на нем. Очнулась от того,