Сферы влияния - Екатерина Сергеевна Коновалова (Гитман)

переспросил Джим. — Тогда как насчет крови твоего дорогого мертвого дружка? Если бы только можно было зажмуриться! Но нет — она стояла на алом снегу, а рядом лежал Рон, еще живой, еще хватающий ртом воздух, но из раны от выстрела стремительно растекались потоки крови. — Не то? — внимательно уточнил Джим. — Как жаль! Ничего не приходит в голову, разве что… Идея! — он расплылся в безумной улыбке: — Что насчет одеколона? Ты так и не выяснила марку, правда? Действительно, воздух наполнился ароматом любимого одеколона Майкрофта, но сейчас этот запах душил. — Надеюсь, тебе нравится эта неопределенность, Гермиона, — сказал Джим, — мне бы понравилась. Гермиона отвернулась, потому что не хотела видеть того, что Джим ей покажет: не хотела видеть бокала с вином или Малфоя. Краем сознания она понимала, что это — просто сон, кошмар, из которого необходимо вырваться, но сила образов, окружавших ее, была слишком велика. Она все-таки зажмурилась, а Джим визгливо засмеялся. Она мастер менталистики, она не позволит кошмару уничтожить ее. Все, что нужно — это проснуться, найти якорь в реальности и проснуться. Выплыть из этого адского водоворота, а потом заточить его в самый темный из сундуков подсознания. — Давай поиграем в прятки! — повторил детский голос совсем близко. — Найди меня! Рядом зазвонил телефон, и этот навязчивый немелодичный звук перебил все прочие, заглушил голос Джима. Вслепую Гермиона рванулась вперед, к этому звуку, протянула руку — пальцы сжали чью-то небольшую теплую ладонь. Она открыла глаза. Рука хватала пустоту, в спальне было тихо, только тикали часы. Не обращая на них внимания, Гермиона пробормотала: — Темпус, — и со стоном закрыла лицо руками. Пять утра. Вчера она вернулась домой с кладбища и начала планировать разговор с Майкрофтом. Несмотря на то, что их отношения стали «менее формальными», она была не настолько наивна, чтобы думать, будто это изменит его отношение к государственной тайне. Но прошлая ночь, проведенная по большей части в кресле, все предшествующие ей волнения, а потом и непростой день, кажется, утомили ее слишком сильно. Она помнила, что собралась прилечь ненадолго, и выключилась, даже не приступив к окклюменции. Непростительная оплошность. Гермиона выбралась из постели, с неудовольствием понимая, что спала в одежде, и решительно отправилась в душ, надеясь горячей водой смыть с себя воспоминания о ночном кошмаре. Не то, чтобы действительно успешно — даже после трех чисток зубов во рту оставался кисловатый привкус паники. Зато удалось более или менее разобрать видение, разложить по полочкам, пережить его — и отправить в закрытый сундук на дне океана. Она посмотрела на свою руку. Интересно, что ее сознание выбрало именно такой якорь — крепкая прохладная рука и надоедливый звук телефонного звонка. Не требовалось обладать особыми аналитическими способностями, чтобы угадать в этом образе Майкрофта. Гермиона покачала головой и на всякий случай умылась в четвертый раз. Сегодня ей предстояла встреча с Майкрофтом, и увы, как бы ей ни хотелось думать, что это будет нечто вроде (насколько это вообще возможно в их случае) свидания, на деле встреча выйдет не из приятных. «Майкрофт, что вы знаете о смерти Кристиана Адамса, девяносто девятого года рождения?» Она резко мотнула головой. Даже если принести Майкрофту досье на Кристиана, этого будет недостаточно. «Майкрофт, в какой мере британское правительство интересуется обскурами?» Того хуже. Гермиона уже вышла из ванной, помахала палочкой, наводя порядок в квартире, а диалог с Майкрофтом все еще не строился, даже в воображении. Требовалось что-то достаточно шокирующее и весомое, чтобы вывести его на разговор и вытащить правду. Она замерла, да так неудачно, что поднятые в воздух книги рухнули на пол. Конечно, этот вариант выглядел притянутым за уши, нелогичным, абсурдным — и, тем не менее, он мог сработать как раз благодаря своей абсурдности. Расставаясь после того странного завтрака, одновременно неловкого настолько, что хотелось сбежать, и настолько естественного, что хотелось продлить его навечно, они с Майкрофтом ни слова не сказали о следующей встрече. Но Гермиона не была удивлена, обнаружив дома короткую записку с предложением увидеться. Без указания места и времени встречи, конечно же, словно все было очевидно. Впрочем, все действительно было очевидным. «Вы сказали, что Шерринфорд не должен меня интересовать, потому что ведете там исследования природы магии?» — вслух произнесла Гермиона, аккуратно убирая из сознания картину того, как могла бы выглядеть сегодняшняя встреча, если бы не необходимость поговорить о пропавшем теле Кристиана. «Вы сказали, что Шерринфорд не должен меня интересовать, потому что ведете там исследования природы магии?» — повторила она мысленно, прикрыла глаза и как наяву услышала: «Что за вздор!» — потому что бремя доказательной базы ложится на обвиняющую сторону. «Это документы… Свидетельство о рождении Кристиана Адамса, он стал обскуром, но слишком слабым, чтобы привлечь внимание Министерства. Зато его заметили ваши люди…» — в представлении это звучало неплохо, но Гермиона опасалась того, что любой ее аргумент будет разбит коротким отрицанием. Во всяком случае, она поступила бы именно так. Та, Другая, некстати мелькнула на грани восприятия, тряхнула длинными густыми волосами и лукаво подмигнула. Гермиона отмахнулась от нее — возможно, Она и могла бы играть не на логике, а на эмоциях, но настоящей Гермионе это было не под силу. Хотя сегодня был нерабочий день, Гермиона провела несколько часов в Министерстве. В прохладном тихом кабинете хорошо думалось, а визит в архив помог убедиться, что информация о том, что Кристиан Адамс был обскуром, поступила совсем недавно и не была передана маггловским правительством. А еще она записала на нескольких свитках пергамента пять или шесть вариантов разговора — на всякий случай. Она не была мастером игры в шахматы на воображаемых досках. Дописав последний вариант, она сожгла свитки — в них, в общем-то, не было больше нужды. Тем более, что Гермиона почти не сомневалась — Майкрофт найдет совсем другие слова, куда более изящные и точные, чем те, которые пришли ей в голову. Он обойдет ее вопросы и отобьет любые сомнения. Откровенно говоря, Гермиона этого хотела. Она хотела, чтобы он какими-нибудь двумя-тремя предложениями объяснил ей ошибочность ее логической цепочки, а потом предложил чаю. И, возможно, в тот момент, когда он начнет разливать этот вечный, неизменный чай по тонким фарфоровым чашкам, она протянет руку и коснется его пальцев. И все остальное станет неважным. Воображение подкинуло настолько живую и яркую иллюстрацию к этой мысли, что Гермиона покраснела. И ей показалось, что лицо стало буквально багровым от смущения в тот момент, когда вечером того же дня ощутимо реальный Майкрофт спросил