Сферы влияния - Екатерина Сергеевна Коновалова (Гитман)

папки скрылись в ее сумочке, поправил широкую мантию и вышел, впуская в паб порыв холодного воздуха и сонм снежинок. Гермиона тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу. Сказать, что это было тяжело, значило бы пойти на существенное преуменьшение. Это было тяжелее, чем все, что она делала когда-либо в жизни: сидеть напротив другого человека и слышать не его голос, а только отзвуки фраз, которые из множества рассчитанных партий формируют одну. Майкрофт играл так все время. При этой мысли она содрогнулась — и потому что в ней фигурировало имя Холмса, и потому что было страшно это представить. Рассчитывать каждый ход — не то, что она хотела бы делать снова. Она подвинула к себе кружку со сливочным пивом, отпила немного и вернулась к размышлениям. Ее расчет оказался верным, и, если Невилл не переоценил свои способности и связи, через несколько недель у нее будет список тех, с кем контактировал Малфой. Конечно, он не будет полным — в мире магии существуют сотни способов скрыть свою личность и оставить любую встречу в тайне. Но он будет. МКМ Гермиона искать не собиралась, разумеется. В отличие от Невилла, она была неплохо знакома с этой структурой и знала, что Конфедерация не вмешивается во внутреннюю политику стран. Но любой знакомый Малфоя — особенно знакомый неожиданный, непредвиденный — мог быть ниточкой к Шерринфорду. Она так и не нашла его, хотя в начале недели пошла на отчаянный шаг. Это был конец ее рабочего дня, она собрала многочисленные бумаги, но, вместо того, чтобы камином отправиться домой, направилась к дверце синей телефонной будки — кабинету мистера Кто. Он пригласил ее заходить, засыпал пожеланиями хорошего вечера и уверениями, что погода на улице отличная, а станет еще лучше («Да, мисс Ата, Департамент метеорологии пообещал лично Министру, что на Рождество в Лондоне будет снежно и тепло»), и, наконец, спросил: — Чем могу вам помочь? Гермиона до последнего колебалась, но все-таки произнесла заветное, путавшее ее сознание название: «Шерринфорд». Она была готова к тому, что мистер Кто скажет, что это информация не ее уровня доступа, велит заняться делом — но он пожал плечами и с любопытством спросил: — А что это? И похоже, это название ему действительно ничего не говорило. Пока единственным человеком, кроме Малфоя, кто точно знал о Шерринфорде, был Холмс, но как раз его она спрашивать не хотела категорически, и на то было несколько причин. Первая была самой простой — однажды Майкрофт уже сказал, что это дело ее не касается, и повторять вопрос будет просто глупо. Он не станет делиться информацией, которую считает секретной. Вторая была чуть сложнее, но тоже звучала весомо и объективно — Майкрофт преподнес ей Малфоя буквально на серебряном блюде (1), и снова просить его об услуге значило бы оказаться слишком ему обязанной. То, что последняя их встреча едва не превратилась в нечто иное, непохожее на деловую беседу или даже общение старых знакомых, не меняло сути дела. И это приводило к третьей причине. Она откровенно боялась встречи с Майкрофтом Холмсом. Гермиона с радостью отдалась бы сладостному самообману, но она помнила — не могла забыть! — о том, что Майкрофт — ледяная машина. Однако он демонстрировал чувства — пусть едва различимые, скрытые за маской холодной вежливости, но живые эмоции. А проклятое «fugit irreparabile tempus» звучало у нее в голове, стоило ненадолго ослабить окклюментный щит и позволить собственным эмоциям вырваться на поверхность. И, Мордред побери, один стих Вергилия звучал привлекательней витиеватого признания или многословных восторгов. С изяществом джентльмена и насмешливой холодностью философа-стоика (при этом проповедовавшего гедонизм!) он, по сути, если отбросить все экивоки и словесные игры, признался ей в… любви? Гермиона могла отчетливо увидеть лицо Майкрофта, даже не закрывая глаз — оно было отпечатано в памяти с точностью, которой позавидовали бы многие фотоснимки. Она отчетливо видела его, сидящего в кресле у камина, опирающегося локтем на подлокотник кресла, закинувшего ногу на ногу и неспешно рассуждающего о чем-то. Она видела, как он протягивает вперед изящную небольшую руку, видела блеск золотого кольца на пальце, даже как будто своей рукой ощущала его прикосновение. Но она не могла даже в мыслях зайти дальше. Пожалуй, она могла бы на это решиться, но не находила сил представить. Мог ли это представить он сам? Гермиона не знала, но готова была ставить кнат против галеона, что в памятный ей вечер он резко сменил тему разговора не потому что испугался сделать следующий шаг. Просто этого шага не было на его мысленной доске. Или же, что более вероятно, он был запланирован в другой ход. Гермиона отставила кружку с остатками сливочного пива, еще раз провела ладонью по лицу и вышла из «Трех метел». Ледяной морозный воздух помог прийти в себя, Гермиона вдохнула его полной грудью, с наслаждением чувствуя, как замедляется сердцебиение и выстраиваются стройными рядами мысли, огляделась вокруг — и не смогла сдержать улыбки: за то время, которое она провела в пабе, буран закончился, и Хогсмид преобразился, сделавшись похожим на деревню с открытки. Крыши и деревья облепило снегом, дороги покрылись ледяной коркой, и все это белое, почти кружевное, одновременно искрило на выглянувшем солнце множеством цветов. Гермиона обхватила себя за плечи, задрожала, когда холод пробрал до костей, но не достала палочку, чтобы создать согревающие чары: почему-то ей казалось важным хотя бы несколько мгновений провести здесь, на крыльце, глядя на тихий заснеженный Хогсмид, так же, как она смотрела на него в первый раз, на третьем курсе. Себе она тогда говорила, что у них с Роном «почти как свидание» — и хотя ей было ужасно жалко, что Гарри не смог пойти, она не могла подавить в себе этой, как тогда казалось, недостойной гриффиндорки радости от того, что они с Роном идут куда-то вдвоем. Они тогда прошлись по магазинчикам, смеялись, болтали о чем-то совершенно несущественном, по молчаливому уговору не вспоминая о спорах и разногласиях, потом выпили сливочного пива в «Трех метлах», вышли на крыльцо и точно так же остановились, чтобы посмотреть на деревню. И Гермиона совсем не хотела говорить ничего об истории этого места или о знаменитых волшебниках, живших здесь. Ни слова. А потом Рон уронил пакетик лакричных конфет, и им пришлось ловить их, пока они не разбежались повсюду, очищать заклинанием и загонять обратно. Гермиона опустила глаза вниз, но под ногами были только заиндевевшие ступеньки — никаких конфет. А потом дни понеслись бешеными гиппогрифами. Помимо