Сокол и цветок - Вирджиния Хенли

– Фолкон, ты не ранен? – встревоженно спросила она, пытаясь отодвинуть засов.

– Не надо, не открывай. Все в порядке; ложись лучше спать.– Он не мог коснуться ее сегодня ночью, сейчас, когда на его руках кровь пятерых. Фолкон почти рухнул на пол, прислонился головой к дверному косяку и, на какое-то мгновение увидев себя глазами Джезмин, с отчетливой ясностью понял причину ее отвращения к нему. Какие темные, извращенные желания заставили его выбрать ее, столь хрупкую, нежную и невинную? Джезмин была подобна цветку и совсем не подходила в жены мрачному бродяге, добывавшему средства к существованию мечом и кинжалом, которому ничего не стоит уничтожить человека. Сила Господня, что толкнуло его окунуть перстень-печатку в ее девственную кровь, да еще и поставить клеймо по всей простыне! Джезмин, должно быть, вообразила, что вышла замуж за безумца, кому еще придет в голову проделать такую мерзость?! Ну что ж, зато она теперь принадлежит ему, на горе или радость.

– Pauvre petite[15], —прошептал он в темноту.

Но к утру они опять проклинали друг друга. Выйдя из тесной клетушки, Джезмин обнаружила мужа за столом – тот с волчьим аппетитом набросился на огромный кусок холодной баранины. Кроме этого, на блюде лежал и горячий свежеиспеченный хлеб, с которого капал мед.

– Как ты посмел засунуть меня в этот хлев на всю ночь?! Там так тесно, что я повернуться не могла! Едва не задохнулась от муки, которая там хранится, рот и нос забило, и самое ужасное – тюфяк, по-моему, кишит блохами!

Фолкон ошеломленно глядел на жену.

– Да ты, кажется, в самом деле ждешь от меня извинений!

– Сомневаюсь, что де Берг способен перед кем-то извиняться... такого в жизни не бывало!

– Найдите своему рту лучшее применение, леди, и наполните его лучше горячей едой.

Предостерегающие нотки в голосе ясно говорили, что произойдет, если Джезмин немедленно не послушается. Фолкон поспешно вышел из кухни, чтобы присмотреть за лошадьми, а кухарка принесла Джезмин дымящуюся чашу с жидкой овсяной кашей, приправленной сливками и медом, с восхищением взирая на неземное создание, закутанное в мех горностая. Никогда еще она не видела столь красивой, грациозной дамы. Она казалась ненастоящей, словно принцесса из волшебной сказки. Женщина застенчиво протянула Джезмин сверток с едой, боясь оскорбить знатную леди столь грубым подношением. Но та была тронута до глубины души.

– О, как ты добра! С моей стороны было некрасиво жаловаться на постель, которую ты так благородно отдала, но я сказала это только чтобы досадить де Бергу.

Кухарка с трудом верила ушам – неужели такая высокородная дама снизошла до извинений перед ней! Наконец опомнившись, она решила предупредить Джезмин:

– Не сердите его, леди. Прошлой ночью он убил тех пятерых, которые хотели схватить вас.

Первой мыслью Джезмин было: «Почему люди вечно рассказывают о нем такие невероятные сказки, словно о живой легенде?!» Но она мудро придержала язык – как показала жизнь, обычно эти сказки содержали гораздо больше правды, чем лжи.

Когда они покидали Аск, Фолкон заставил жену сесть боком позади него, и Джезмин затрясло от злости: опять он обращается с ней как с ребенком!

По мере того как они поднимались все выше, ветер начал завывать с такой силой, что казалось, вот-вот сдует их с седла. Джезмин с суеверным страхом подумала, уж не духи ли Блек Маунтинз подвергают их жестокому испытанию, проводя через царство льда и снега, которое дано покорить лишь немногим? Широкие плечи де Берга загораживали ее от ледяного ветра и поземки. Джезмин прильнула к нему, держась из последних сил, пока копыта жеребца скользили по промерзшей земле.

Подъем занял весь день, но когда они перебрались через самые высокие вершины и спустились в защищенную от ветра лощину, Фолкон развел огонь, разбил около него походный шатер, а потом нарубил лапника, чтобы сделать навес для лошадей.

Джезмин распаковала еду, свечи, скатку мехов для постели и занесла все это в шатер, оставив Фолкона на холоде. Он стряхнул снег с плеч и тоже вошел. Зеленые глаза смягчились, когда Фолкон заметил, что она зажгла свечи и согрела ужин у костра.

– Думаю, великий дух Блек Маунтинз разрешил нам пройти. Может, завтра нам не так трудно придется, – заметил он.

Джезмин рассмеялась, довольная, что мысли их совпали. Фолкон снял плащ, дублет и расстелил их просушиться.

– Это первая улыбка, которой ты одарила меня со дня нашей свадьбы, – сказал он, садясь на меховую подстилку, чтобы поесть.

– Господь видит, у меня было мало поводов, чтобы веселиться. Мы бежим от врагов, которые не задумываясь убьют нас, если снег и холод не сделают этого раньше. Сидим здесь, в Богом забытой глуши, а над головами воет метель, которая вот-вот погубит наших коней!

Фолкон лениво потянулся, улыбаясь жене.

– А я не хотел бы оказаться ни в одном месте на земле, кроме как здесь, с тобой, – прошептал он, лаская ее глазами.

– Откуда у тебя эта непристойная манера так оглядывать меня?– вспыхнула Джезмин.

Фолкон снова улыбнулся:

– Уверен, что каждого новобрачного в мире можно обвинить в этом преступлении. Пойдем ужинать. Удовольствие от еды удвоится, если я разделю ее с тобой.

Но Джезмин напряженно сидела, вытянувшись как струна, не желая ни нежных взглядов, ни ласковых слов.

– А я предпочла бы находиться где угодно, лишь бы подальше от тебя, – почти грубо бросила она.

Но Фолкона ее слова только позабавили. Он поднял голову от блюда и медленно растянул губы в ухмылке.

– Сегодня тебе не удастся меня разозлить. Это попросту невозможно.

Шутливо-поддразнивающий взгляд ясно говорил, что из ее намерения затеять ссору ничего не получится. Джезмин поняла, что попала в ловушку. Выхода нет. Она знала, что муж снова собирается сделать с ней это. Фолкон притянул ее к себе. Он унаследовал бесшабашную, горячую кровь де Бергов, воспламеняющую в нем буйную страсть, и не стыдился этого. Его рука потянулась, чтобы снять шерстяные чулки, погладила стройные шелковистые ноги, надолго задержалась на мягких бедрах. Джезмин задрожала, как пойманная птичка, но Фолкон, поспешно сняв с нее одежду, опустил на пушистые меха. Она была настолько исполнена ужаса перед тем, что неминуемо должно было произойти, что глаза наполнились слезами, милосердно скрывшими его наготу и возбужденно-твердое, пульсирующее мужское естество. Потом Фолкон оказался на ней, и Джезмин кожей ощутила чудовищную длину его копья.

Он проводил ее в мир, не простиравшийся дальше длиныим его рук и мощи мускулистого тела. Он начал целовать Джезмин, ласкать теплыми, властными поцелуями, но зная, что сейчас произойдет, она не испытывала наслаждения от любовной игры – только страх. Чем теснее становились его объятия, тем больше Джезмин уходила в себя, удалялась дальше и дальше, а пропасть между супругами становилась все шире, пока молодая женщина не сумела отделить дух от тела. Душа взлетела высоко, под потолок шатра, проникла через шелк и воспарила над шатром, над деревьями, над облаками, унеслась к звездам. Тело же лежало, словно скованное льдом, инертное, неподвижное. Полнейшее равнодушие жены наполняло Фолкона отчаянием. Его горячие руки и губы, страстные ласки не могли высечь в ней искру желания. Вместо того чтобы встретить его пламя пламенем, Джезмин была холодна, как снег, покрывший вершины гор. Несмотря на это, он чувствовал, что миг наслаждения близок, – горячая струя семени ударила в тесные бархатистые ножны его разящего клинка, но хотя тело, так скованно лежавшее под ним, было восхитительным, Фолкон не смог пробудить его, и поэтому большего разочарования ему еще не доводилось испытывать.