Фенрир. Рожденный волком - Лахлан Марк Даниэль

– Вали, помоги мне! – Слова вырвались сами. – Фейлег, я умираю.

– Я не покину тебя. – Юноши ответили в один голос.

– Помоги же мне!

– Я приду к тебе. – Они снова говорили хором. – Только не доверяй ему после того, что он сделал. Он убийца до мозга костей.

Она знала, что молодые люди имеют в виду друг друга.

– Кто ты?

Она пристально вгляделась в одного из них, и ей показалось, что она узнала его. Лицо было такое знакомое. На ум пришло имя. Жеан? Нет, этот человек сильный, стоит прямо, он вовсе не калека.

Элис снова услышала в голове размеренные слова, только на этот раз их пела не ведьма. Голос был детский. «Висел на дереве под ветром, висел там девять полных дней».

Она падала, падала куда-то в темноту. Приливная волна, дойдя до шеи, отступила, потом снова нахлынула, но несильно, снова отступила, отступила еще и поползла назад, чтобы вернуться потом. Солнце погналось за луной через весь небосвод, взошло и село в тумане. В голове звучали стихи о Волке по имени Ненависть, который охотился за луной, о Волке по имени Предательство, который охотился за солнцем.

Она кричала, кричала во весь голос. Вода ушла, вернулась, снова ушла, и вот теперь она вернулась и доходила уже до груди, и Элис знала наверняка, что на этот раз захлебнется. Песня ведьмы опять звучала в голове. Элис вытянула шею, поглядела налево. Ведьма была на берегу. Она стояла, вытянувшись в струнку, как будто в трансе. Элис чувствовала, как что-то копошится и рвется в сознании. Это руны пытались освободиться, пытались убежать к ведьме. Элис умирала. Пение все звучало и звучало: «Висел на дереве под ветром, висел там девять полных дней».

Снова послышался вой, подобный голосу самой ночи. Треск дерева. Пение ведьмы на миг оборвалось, но она тут же продолжила. Теперь вой стал громче, его ничто не заглушало. Элис тянулась, силясь увидеть, что происходит на берегу. Она услышала знакомый голос:

– Только не госпожу, только не ее!

Она несколько раз хлебнула соленой воды. Руны рвались из нее, их неудержимо тянуло к ведьме на берегу. Она увидела их – все восемь, как они стремятся к восьми другим, которые кружили вокруг и внутри ведьмы.

– Я умираю, – проговорила она.

Но нож полоснул по веревкам, освобождая ее. Элис не знала, кто вытащил ее из воды. У нее в памяти остались только фрагменты, какие-то части целого: острая борода, тюрбан, смуглое лицо чужестранца. Он выволок ее из воды и положил на песок.

Элис так замерзла, что не могла даже дрожать. Она подняла голову. Увидела, что за спиной ведьмы к ней приближается по берегу тот монстр, Хравн. Он решительно шагал по песку, держа обнаженный, зловеще изогнутый меч.

Элис чувствовала восторг ведьмы. Элис, уверенная в близкой смерти, знала, что будет дальше. Ведьма заберет ее руны, руны объединятся, и бог снова вернется на землю. Волк – Элис все еще слышала его вой – убьет своего брата, и тогда избранная богом судьба, его смерть, свершится. Волк, с пастью алой от крови брата, растерзает бога, поднося ему в дар знание о земной смерти. Хравн, Ворон, и есть брат Волка, он пришел сюда, чтобы погибнуть.

К ним приближалось что-то, оно неслось по песку словно зверь, двигаясь скачками, порыкивая при каждом движении.

Элис попыталась подняться, но не смогла. У нее не осталось сил. Она лежала, готовясь принять смерть, готовясь к удару меча и тому, что будет потом. Ведьма, которую привел мальчик, склонилась над ней. Хравн стоял позади ведьмы, вскинув меч. Вой прозвучал совсем близко, очень громко. Ей показалось, что она понимает его:

– Беги от меня! Беги от меня!

Меч Ворона опустился. Мгновение она ничего не чувствовала, а потом что-то ударило ее по руке. Элис открыла глаза и увидела, что отрубленная голова ведьмы лежит перед ней, словно дар моря, принесенный волнами. Хравн смотрел на нее сверху вниз, серебристый край его меча был в крови, изуродованное шрамами лицо исказилось, когда он проговорил:

– Любовь моя, я пришел за тобой.

А в следующий миг ее осадили со всех сторон вопящие руны, Волк прыгнул и мир перевернулся.

Глава пятьдесят шестая. Вервольф

Грудь Жеана, запертого в келье для покаяния, была вся в слюне. Ветер нес с берега запахи сражения – запах железа и соли, но не морской, а той, что в крови. Там были еще и лошади, и насыщенный запах их пота был так силен, что буквально прилипал к коже.

Он освободился от веревок: рвал ногтями, кусал, глотая комья пеньки, потому что не мог совладать с инстинктивным желанием проглотить то, что откусил. Жеан скреб по полу, катался, вытягивался, снова и снова вертел головой, как будто от этого в ней могло проясниться. Он встал на ноги, но ощущения были какие-то неправильные. Тогда он двинулся по келье на четвереньках. С ногами что-то происходило. Ощущения в коленях были весьма странные: суставы стали слишком гибкими, они как будто выворачивались не в ту сторону, и вся геометрия собственного тела казалась незнакомой и неверной. Он все потягивался и потягивался, и спина ощущалась слишком длинной для тела. И плечи были как будто не те, как будто стиснутые чем-то, хотя широкие и сильные.

Жеан провел пальцами по густым волосам на руке. Зубы стали большими, и он то и дело высовывал язык, облизывая клыки. Ощущение было такое, будто у него во рту полно корабельных гвоздей. Жеан протянул руку к голове и провел ею по волосам. Опустив руку, он ощутил запах крови. Внимательно рассмотрел пальцы. Они стали длинными и мускулистыми, а ногти походили на когти. Он поцарапал себя до крови, всего лишь дотронувшись до головы.

Жеану было отвратительно жарко. Он тяжело дышал и пускал слюни, извивался на каменных плитах пола, пытаясь отыскать местечко попрохладнее. Кожа на голове натянулась, член затвердел, и он изнывал от плотского желания, хотя и старался гнать от себя подобные мысли. И еще его мучила жажда, чудовищная жажда. Когда он пил в последний раз? Он не мог вспомнить. Много дней назад.

Исповедник тяжело дышал, стараясь отыскать самого себя в этом хаосе. Внутри него что-то кричало, как будто зверь попал в капкан, что-то шуршало и скребло, словно железом по камню. Его распирало от враждебности, какой он никогда не знал раньше. Он засмеялся.

– Я теперь такой, что запросто порву всех врагов Бога.

«Нет», – одернул он себя. Он старался вернуть ясность мышления. И истина, когда он пришел в себя, оказалась чудовищной. Он проклят. Какой-то язычник, может быть, тот самый, который пихал ему в рот мерзкие окровавленные куски плоти, проклял его, а у него не было сил, чтобы защищаться. И Господь допустил, чтобы это случилось с ним. Почему? Потому что он был недостаточно свят, старался недостаточно, недостаточно стремился посвятить свои мысли Христу.

Жеан встал на четвереньки, ощущая, как играют мощные мышцы конечностей. Он знал, что запросто выбьет дверь, разнесет ее в щепы, но пока не стоит. Сколько он уже просидел в келье? Вопрос пришел ему на ум и снова исчез, он уже не имел для него никакого смысла.

Сила, заключенная в нем, – от дьявола, он не станет пользоваться ею. Это просто испытание. Все его чувства пели. Зубы были как пики, острые, готовые к бою, ногти были как клинки, его так и подмывало терзать и убивать. Он потянулся и щелкнул зубами – челюсти сводило от желания уничтожать.

Но он не станет.

– Я не буду таким, – проговорил он вслух, и его голос проскрипел, как распухшая от дождя дверь по каменному полу. Он молился: – Иисус, услышь меня. Иисус, порази меня. Снова сделай меня немощным, Господи. Ослепи меня, лиши силы мои члены. Эти руки тянутся только ко злу, зрение не приносит мне блага. Верни меня в темноту и прозябание.