Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

Трофим Уварович не внял совету Верещагина отплыть, Христа ради, хотя бы до утра, дабы не искушать бандита. Капитан парома ответил, что непременно уделит безопасности корабля особое внимание, но Пиджент — это не то место, куда выгодно заходить дважды; а каботаж в здешних водах — занятие рисковое, поскольку кругом мели. Капитан пообещал выставить усиленную вахту и, если в городе (упаси боже!) начнутся беспорядки, немедленно отдать концы.

Кахи же, вернувшись с окраины, рассказал, что Абдулла никуда из Пиджента уходить не собирается. Возле старой топливной станции из строительного мусора, оставленного царскими инженерами (когда-то в Пидженте планировали построить настоящий порт с инфраструктурой), Абдулла возводит укрепления. Пустынный орел, ясное дело, что-то задумал… Быть может, ему стало известно, что в окрестностях объявится Кара-Черкез и что Краюхин собирается увести своих молодцов, оставив Пиджент без защиты?

…Они въехали в Пиджент с трех сторон в то время, когда над горизонтом догорал последний луч солнца и багровый кисель сумерек обволок улицы. Они въехали в город тремя путями, и если бы кто-то из горожан задумал отправиться в пустыню, он бы понял: все дороги из Пиджента перекрыты. Перекрыты пришедшими из песков всадниками.

О нет, то были не торговцы. Никто из местных никогда не видел более странной компании. Это при том, что Пиджент был городком многонациональным. Да и караванщики каких только народностей сюда не захаживали. Вспомнить хотя бы нукеров Абдуллы.

А эти… Среди них были и арабы, и сирийцы, и, кажется, ливанцы. А кроме того — таджики, туркмены, курды… Все при оружии. Все терты песками и жизнью, все до единого — с печатью Каина на лицах.

Отряд возглавлял европеец. Высокий светлоглазый европеец. Он носил безрукавку из кожи буйвола; изношенные и много раз латанные брюки заправлял в высокие сапоги. На его голове сидела широкополая шляпа (таких здесь отродясь не видели), и вообще видом он походил на пастуха из Нового Света, вышедшего на тропу войны и забывшего с нее свернуть.

Бок о бок с европейцем ехал черный как ночь исполин. Видимо, это был и вовсе не человек. Как сын, рожденный женщиной, мог обладать столь темной кожей? И еще на исполине почти не было одежды. Его срам едва-едва прикрывала набедренная повязка, сделанная из шкуры нездешнего зверя, а поджарый торс крест-накрест опоясывали сыромятные ремни. На ремнях звенело в такт лошадиным шагам оружие: два клинка, два пистолета, топор с лезвием причудливой формы и карабин английского производства.

Три пути, ведущие в Пиджент, сливались на базарной площади. Здесь же слился в единое целое отряд загадочного европейца. Три дюжины пустынных странников — такими силами можно было при необходимости штурмовать гарнизон Краюхина. Три дюжины лихих клинков — слишком много для такого крошечного городка, как Пиджент.

Покупатели давно покинули базар. Разошлись уже по домам местные лавочники. Только заезжие торговцы пировали в тесном кружке, разложив снедь на одном из прилавков, да у белой стены новой почты засиделись за кальяном трое невозмутимых аксакалов.

Европеец подвел отряд к старикам. Те так же отрешенно, как и за минуту до того, пустили по кругу узорчатый мундштук. В воздухе возле них отчетливо пахло анашой. Европеец заговорил. Как и следовало ожидать, такое наречие зазвучало в Пидженте впервые, и никто из аксакалов не понял ни слова. Тогда из строя странников выехал туркмен в полосатом халате и тюбетейке.

— Мой господин спрашивает: кито в этом городе главный, да?

Один из аксакалов поднял на туркмена мутные глаза.

— Давно-о-о здесь сидим! — ответил он и захихикал.

Верещагин отдыхал в саду. Он лежал на тахте, в его руках была гитара. Рядом на столике дымила полная окурков пепельница и медленно нагревался ополовиненный графинчик со «смирновкой».

Подействовал на душу офицера своей музыкой длинноволосый юнец с патефоном, захотелось и Верещагину сочинить что-нибудь… романсик какой-нибудь на модных аккордах выдумать. Чтобы в нем и о любви, и о разлуке спето было, чтобы об удаче и об этих далеких от милого сердцу севера краях куплеты звучали. Он уже было подобрал гармонию, когда его прервал взбудораженный Кахи. Мальчишка без спросу ворвался в сад Верещагина, тараторя на ходу:

— Господин капитан! Какие-то люди приехали из пустыни, у них много оружия, господин капитан! Они спрашивают у аксакалов, кто у нас в городе старший, а у тех что ни спроси, до утра хихикать будут!..

Верещагин встрепенулся:

— Это не Абдулла?

— Не, я их здесь не видел ни разу. Совсем незнакомые, господин капитан, совсем чужие! — поспешил ответить Кахи. — И с ними черный дэв с белыми зубами приехал!

«Неужели Кара-Черкез перехитрил Краюхина, ушел от облавы и прорвался в Пиджент?»

Верещагин вскочил на ноги. Кахи помог ему натянуть сапоги. Да-с, не понос, так золотуха… Предположение о визите Кара-Черкеза показалось Верещагину единственно верным. И потому он испугался.

— Какой шайт… тьфу ты! черт принес их нам на голову! — пробормотал Верещагин. В чем был — в белой домашней рубахе и синих форменных брюках с лампасами — он выскочил на улицу. Сунул перед этим за пояс наган, хотя если в Пиджент пожаловал Кара-Черкез…

Кара-Черкез — это серьезно. Куда серьезней, чем Абдулла.

Он помчался вдоль пустынных улиц. Вперед, по шаткому деревянному мостику через арык. «Скорее, ваше благородие!» — подгонял он сам себя. Вперед, мимо мечети, через сгущающийся сумрак, под аккомпанемент цикад; вперед, мимо прокаженного дервиша, пробравшегося-таки в город, к зажатому двухэтажными постройками устью входа на базарную площадь.

А на базаре вовсю хозяйничали незнакомцы. Среди драных халатов странников выделялась мускулистая фигура исполинского негра. Людей этой расы в здешних краях отродясь не видели, поэтому неудивительно, что мальчик принял африканца за пустынного демона-дэва. Африканец ехал верхом на гнедой кобыле и был непристойно, как посчитали бы здешние блюстители морали, наг.

Испуганные торговцы вяло защищали свое добро. Они наверняка успели триста раз пожалеть, что не убрались с рынка вместе с местными в то время, когда отсюда ушли последние покупатели. Теперь же заезжих охотников за прибылью шутливо и беззлобно грабили охотники на двуногую добычу. Где-то на другой стороне рыночной площади раздался звон разбивающегося стекла. И следом — женский вопль…

«Нет, не Кара-Черкез, — понял Верещагин, — как бы не хуже…»

Он вынул пистолет и, мысленно перекрестившись, пальнул в воздух.

— Кто здесь искал главного? — проревел он. — Я — капитан Павел Верещагин! И я отвечаю за порядок!

За порядок в городке и окрестностях отвечал Краюхин… только зачем заезжим бандитам знать все нюансы?

Но на него уже глядели. Мгновение — и вот его уже теснят лошадьми и вокруг клацают затворы винтовок.

— Кто здесь хотел говорить? — вновь спросил Верещагин. Прозвучало это грозно и убедительно.

Всадники расступились, навстречу таможеннику выехал европеец. Он смерил Верещагина долгим взглядом и заговорил на фарси, обращаясь к одному из бандитов:

— Муса, спроси этого усатого кабана о караване. Если он ничего не знает — пристрели. Он меня раздражает.

Верещагин поспешил взять быка за рога. На фарси он говорил бегло, вопрос сам сорвался с языка:

— Скажи, кто ты и что здесь забыл?

Европеец рассмеялся.

— Мне нравится этот русский! — выкрикнул он, обращаясь к спутникам. — Но вопрос все же задам я, — он едва заметно наклонился вперед. — Видел ли ты здесь караван некоего Абдуллы, почтенный… э-э-э… Па-вел?

— Видел, — ответил Верещагин. — Он ушел из Пиджента.

Белокожий незнакомец нахмурился. Надул заросшие недельной щетиной щеки.

— Врешь, русский! Следы каравана вели в одну сторону… Абдулла еще здесь!

— Тогда или ищи его сам, или убирайся! — отрезал Верещагин. — Но безобразия чинить в городе я не позволю никому!

Главарь глубокомысленно закивал. Мол, боюсь-боюсь!

— Ты, хранитель порядка, напрасно покрываешь Абдуллу, — сказал он, не сводя с Верещагина пристального взгляда. — Абдулла — вор и мошенник.

— А чем лучше ты? Человек, пришедший из пустыни, не назвавший своего имени, говорящий на чужом здесь языке?

Европеец усмехнулся.

— Если желаешь, зови меня Имярек. А язык, на котором я говорю сейчас, похоже, устраивает нас обоих. Нет смысла говорить на английском, французском или немецком. К тому же у меня нет секретов от моих братьев по оружию. Верно, клинки?

«Клинки» разразились воодушевленным воплем.

«Дело — табак!» — понял Верещагин. Но не к лицу бравому капитану было юлить, хитрить или, более того, заискивать перед заезжим оборванцем в нелепой шляпе.