Против шерсти - Стефан Серван

зеркало в ванной. Папа его заменил. Он по очереди снял со стены кусочки старого зеркала. Я разбила его, когда вернулась из реабилитационного центра. Я тогда запретила папе вешать новое. Он согласился с этой идиотской мыслью. Но все это было давно. До Мутации. Он обрадовался, когда я сказала: «Знаешь, пап, было бы неплохо заменить это зеркало, оно совершенно бесполезное, в нем ничего не видно». И в тот день, прежде чем уйти на встречу с Томом, я любовалась своим отражением. Мои зеленые глаза, словно изумруды, блестели на покрытом светлой шерстью лице. Я казалась себе… красивой.

Шерсть скрывала мои шрамы. Мутация позволила мне вновь обрести утраченную энергию и забытые ощущения. То, что случилось со мной в тот вечер, когда произошла авария, казалось мне слишком тяжелым грузом. Поэтому да, в тот день я чувствовала, что выгляжу потрясающе, хотя и боялась реакции Тома.

Из дома я вышла, что-то напевая себе под нос, несмотря на серо-желтое небо, несмотря на карточку, прикрепленную к накидке. На улице прохожие посылали в мою сторону убийственные взгляды. Я поняла, что не надела на голову капюшон. Мне было смешно от возмущения, написанного на лицах людей. Я подумала: «Если я вам не нравлюсь, просто не смотрите!»

Я пришла в парк немного раньше назначенного времени. Я ужасно волновалась. Я села на качели; мы раньше часто приходили сюда с Сарой и Морган. Я вспомнила, как мы смеялись вместе, как использовали нашу красоту и молодость в качестве оружия.

По аллеям прогуливались мамочки с детьми. К детской площадке направился мальчик, который был чуть старше Сати. Он с любопытством показал в мою сторону пальцем. Он был очарован.

– Мама, смотри. Смотри, какая большая игрушка!

Его мать сказала мне, нахмурившись:

– Это площадка для детей.

– Я знаю, – ответила я.

– Вам здесь делать нечего.

– Почему?

– Почему?! Да потому что вам тут не зоопарк!

Я оскалилась, показав ей клыки. В воздухе запахло страхом. Женщина попятилась, с такой силой потянув сына за руку, что тот заплакал.

– Игрушка, хочу игрушку!

– Это позор! Позор! – бросила мне женщина напоследок. – Вы могли хотя бы спрятать лицо!

Я прекрасно понимала, что она имеет в виду. Я уже видела несколько девушек в облачении, закрывавшем все тело. Белое одеяние, этакая смесь католической ризы и паранджи. У тех девушек через маленькую щелку видны были только глаза. Мысль о такой одежде возникла у Оскара Савини и у приспешников Лиги Света. Они хотели заставить Кошек носить одеяние, которое скроет их тело, но при этом позволит их распознавать. Просто блестящий план, в котором Савини учел интересы и религиозных фанатиков, и ультраправых политиков. Это облачение было белого цвета, как и одежда сторонников Лиги. Это был символ. Словно белая одежда могла направить девушек «на путь истинный». Мне это казалось смешным и унизительным, но некоторые Кошки более или менее добровольно начали носить это одеяние. Я смотрела передачу, в которой девушка рассказывала об этой одежде. «По крайней мере, – говорила она, – так мы сохраняем мир. Если все твое тело закрыто, на тебя не смотрят искоса, не оскорбляют. Я чувствую себя свободнее».

Я размышляла обо всем этом, когда почувствовала запах Тома. Табак, машинное масло и его собственный неповторимый запах. Он вошел в ворота парка. У меня скрутило живот.

Том искал меня взглядом. Я поняла, что он, возможно, меня не узнает. Я не решалась помахать ему. Но я хотела, чтобы он меня заметил. Потому что я изменилась снаружи, но не внутри. Внутри я была все той же Луизой.

Он пошел по аллее, которая вела к детской площадке.

Я вцепилась в цепочку качелей.

Неужели он…

Том остановился у деревянного домика.

…Меня узнает?

Он поднял глаза на меня.

Он смотрел на меня так, как смотрят на совершенно незнакомого человека на улице. Словно он всего лишь элемент пейзажа.

Я почувствовала, как к горлу подступают слезы.

И тут я вдруг увидела, что у него что-то сверкнуло в глазах. И его рот округлился.

– Лу… Луиза?

Я сдержала слезы и улыбнулась. Но не слишком широко, чтобы Том не видел, как у меня выросли зубы.

– Привет, Том.

Он подошел ко мне, кивая, и медленно опустился на соседние качели. Он не сводил глаз с меня, моей шерсти и карточки, приколотой к черной накидке.

– Надо же, Луиза. Я бы никогда не подумал, что…

– Я тоже.

Он откинул голову назад, закрыл глаза.

Он молчал. Он больше на меня не смотрел.

Может, его напугало мое тело. Может, я ему не нравилась. Может, в день похорон он поцеловал меня из жалости. Только из жалости.

Я начала качаться, чтобы не расплакаться.

Откинув голову назад, я разглядывала желтые облака. Цепочки качелей скрипели при каждом движении вперед-назад.

Том последовал моему примеру. Мы качались несинхронно. Но качели Тома двигались в том же темпе, что и мои, хоть он и был намного тяжелее. Сначала я отлетала далеко назад, а он улетал вперед, через секунду он уносился назад, а я, вытянув ноги, взмывала вверх, и мне казалось, что мое тело больше ничего не весит, что я могла бы улететь на небо, словно птица. Накидка за моей спиной развевалась, как черные крылья. Это продолжалось всего несколько мгновений. Несколько чудесных мгновений. И через секунду сила притяжения влекла меня обратно вниз. Наши с Томом качели пересекались внизу, на полпути. Тогда-то он и спросил меня:

– Все в порядке?

– Все хорошо. Как ты?

– Неплохо.

– Как стажировка?

– Ничего особенного.

– Ладно.

– Как в школе?

– Тяжело.

– Из-за…

– Да, из-за волос.

– Учителя пристают?

– Все.

– Они…

Я не услышала его вопрос. Я крикнула:

– Что?!

– Они тебя боятся?

– Да. Они думают, что это болезнь.

– А это не болезнь?

– Нет. Это из-за хромосомы. Я вот такая, с этим ничего нельзя сделать.

– У тебя что-нибудь болит?

– Нет. Наоборот.

– Наоборот?

– Да. Я хорошо себя чувствую.

– Круто.

– Больше ничего не болит, ни шрамы, ни стержни.

– Что?

Том не услышал моих слов, поэтому я сказала:

– Я очень хорошо себя чувствую!

– Значит, это не болезнь.

– Нет. Вовсе нет.

– Но так говорят по телику.

– Они ошибаются. Они так говорят, потому что…

Том закончил фразу за меня.

– …Потому что ничего не понимают.

– Да, именно. Им страшно.

– Понятно.

– Понятно?

– Да, понятно.

– А ты… ты не боишься?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я вот такой, и с этим тоже ничего не поделать.

– Но ты не такой, как я.

– Нет. Все люди разные. Но я знаю, что ты чувствуешь.

– Что?

– Я знаю, что ты чувствуешь!

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я тоже особенный.

Я засмеялась:

– У тебя есть суперспособности?

– Нет, не то что у тебя.

Я возразила:

– У меня нет суперспособностей.

– Нет?

– Нет.

– Ты не можешь высоко прыгать?

– Нет.

– Не можешь приземляться на лапы?

– Не могу.

– А может, у тебя девять жизней?

– Нет.

– Что тебе известно обо всем этом?

– Я не хочу ничего знать.

– Не хочешь?

– Я хочу жить.

– Прекрасно.

– Я уже один раз чуть не умерла.

– Я знаю.

– И не хочу это повторять.

– Мудрое решение.

Потом наши качели дважды оказывались на одном уровне, но мы молчали. Ровно столько времени мне потребовалось, чтобы набраться смелости.

Я сказала:

– Но есть одна вещь, которую мне хотелось бы повторить.

– Что?

– Я боюсь тебе говорить.

– Да