Барон в юбке - Павел Рязанов

К возвращению герцога из столицы, против непокорного капитана гвардии уже было состряпано грязное дельце, в котором тот обвинялся в совращении одной из фрейлин ее высочества - длинной, тощей, словно жердь и страшной, как смертный грех, троюродной кузины герцогини - мол та, поверив его домогательствам, отдалась ему, забеременела и вот-вот ждет ребенка.

Слабовольный герцог, безмерно любивший свою жену, волей-неволей прислушивался к мнению ее многочисленной родни, слетевшейся, словно мухи на мед, после их свадьбы со всех концов гигантской Преворийской Империи, и давно уже прибравшей под себя все мало-мальски значимые и доходные посты в герцогстве. Те уже потирали руки от открывшейся возможности породниться с древней и, не смотря на полное поражение в Трехсотлетней войне сто пятьдесят лет назад, все еще очень популярной в Мокролясье фамилией Вайтехов, пусть и не имевшей с тех пор ни кола, ни двора, согласно договору. Такой брак крепко упрочил бы в Мокролясье позиции пришлой из разных концов Империи родни герцогини.

Марвин, как начальник дворцовой стражи, не понаслышке знавший, когда и при каких условиях забеременела вышеупомянутая фрейлина, весьма любившая поразвлечься со смазливыми мальчиками из дворцовой обслуги, наотрез отказался покрывать чужой грех, за что окончательно впал в немилость у вконец окрысившейся на него со всей своей родней герцогини.

– И чего ты, Марвин, полез на конфронтацию с этой стервой? - глядя осоловелыми глазами на хмурого, словно туча, друга, пробормотал маленький, смешно одетый человечек, один из сидевших за столом, - Ну, переспал бы ты с ней разок, глядишь, она бы и остыла…

Лан Марвин с трудом поднял тяжелую голову и вперил мрачный взгляд в говорившего:

– Да-а-а?!!!…

–Ну…, может, и не разок,- но через месяц она бы точно остыла, ты ведь знаешь ее ветреность…

– А теперь вот,- или женись на этой шлюхе Фируллине, или суй шею в петлю, как совратитель ' девы благородного сословия'.

– Нет! - Огромный пудовый кулак с грохотом опустился на жалобно хрустнувший массивный дубовый стол. На соседних столах подпрыгнули кружки с пивом, разговоры в помещении мгновенно стихли. Все с удивлением и опаской внимали звучному, словно иерихонская труба, басу виконта:

– Девиз Вайтехов: - 'Честь и верность!!!'

– И никто…

– Вы слышите?!! - Никто и никогда не подтолкнет истинного Вайтеха на действия, способные бросить пятно на его честь!!! Лучше смерть!!!

Неведомая сила подорвала слегка шатающегося гиганта резко встать, но маленькое зданьице не было рассчитано на столь рослых посетителей: в наступившей гробовой тишине особенно громким показался треск перебитого головой поднимающегося лана низенького стропила, проходившего как раз прямо над его головой…

Яркий, пылающий взгляд лана Марвина медленно потух, затянутый мутной пленкой, гордо топорщившиеся под крупным носом пышные соломенные усы - гордость истинного мокролясского дворянина - печально обвисли, он мощно рухнул обратно на лавку. Та жалобно заскрипела, и, угрожающе прогнувшись, с треском подломилась, сам же виновник этого переполоха с грохотом рухнул на пол.

Вскочившие товарищи лана Марвина, с трудом, столпившись в кучу, приподняли его, и волоком вытащили на улицу уже приходящего в себя после удара, наверное, смертельного для простого смертного, очумело трясущего головой друга.

На улице бывшего капитана уже поджидал усиленный наряд до зубов вооруженной дворцовой стражи.

Вперед выступил слащавый, напомаженный и разряженный, словно гулящая девка, в шелка и бархат офицерик, явно один из холуйствующих дворянчиков, состоящих в свите герцогини:

– Лан Марвин Кшиштоф Вайтех? - Поддерживаемый с боков друзьями, слегка контуженный стропилом, виконт, разом, словно обретя второе дыхание, стряхнув с себя и оцепенение, и сгрудившихся вокруг него товарищей, резко выпрямился:

– Это я! С кем имею честь?

– Я, новый капитан дворцовой гвардии, Корвус Ле Бонн, направлен сюда, чтобы арестовать вас! Сдайте ваше оружие и следуйте за мной, вас ожидает скорый и справедливый суд герцога…

Его речь прервал тихий звенящий шелест клинков, мгновенно покинувших при этих словах ножны ланов, сопровождавших виконта.

… Ле Бонн заткнулся на середине фразы, подавившись невысказанным словом, его холеное, румяное личико с выщипанными по последней моде в тоненькую ниточку бровями, мгновенно посеревшее, перекосила гримаса ужаса:

– Вы… Вы не посмеете…

– Я… Я представляю здесь самого герцога, сеньора этого края… Это… Это просто возмутительно!

Лан Марвин выступил вперед, успокаивающе вытянув к ощетинившимся клинками друзьям руку:

– Други! Ле Бонн прав, герцог все еще наш сеньор, мой прапрадед лично принес оммаж его предку перед угрозой еще более страшной, чем империя, я обязан подчиниться воле господина…

Он снял перевязь с мечом и передал его стоящему позади с яростно закушенной губой молодому рыцарю с горящим взором:

– Береги его, Ламек: пока этот меч держит рука мокролясского лана, наш многострадальный край все еще имеет надежду. Хотя… Я не верю, что наш герцог настолько уж пропитался ядом, источаемым семейством Ле Куаре, что позволит свершиться неправедному суду…

– Я в вашем распоряжении, господа! Он благодарно кивнул гвардейцам, которые за все время разговора с Ле Бонном даже не подумали обнажить шпаги против своего бывшего начальника, а теперь вскинувшим клинки в торжественном салюте, отдавая честь благородству виконта.

Так, сопровождаемый почетным караулом из обнаживших свои клинки в салюте гвардейцев и вертевшегося вокруг них, словно побитая шавка, и злобно зыркавшего, пытаясь запомнить лица свидетелей своей трусости, Ле Бонна, последний из Вайтехов, с гордо поднятой головой, двинулся в направлении бывшей резиденции своих предков, а ныне замка герцога мокролясского.

На время воцарившаяся в трактирчике тишина, взорвалась людским гомоном:

– Это что же деется, други! - раздался писклявый визг какого-то щуплого фермера, отмечавшего кружкой пива удачную распродажу привезенной в столицу свинины - Клятые черняки [2] всех наших добрых ланов тихонько перерезали или позасылали, кто после войны выжил, их земли прибрали, так теперь и до праправнука Вайтеха Славного добрались?

Вопли кликушествующего свинопаса нашли отклик в душах завсегдатаев таверны, его подержали дружным пьяным ревом сидевшие в дальнем углу мастеровые из цеха скорняков и просто забредшие этим вечером в трактир горожане:

– Хватит!!! Доколе можно терпеть этот произвол! На волю лана Марвина! Бей черняков, пока нас всех не передушили! Позор герцогу! На кол черняков! Бей Ле Куаре!

Надо сказать, что жители столицы души не чаяли в благородном и строгом к себе и окружающим виконте, за короткий срок своей службы в роли начальника гвардии, сумевшего навести железный порядок в городе. Толпа из трактира выплеснулась на улицу и, захватывая в свой водоворот все новых сочувствующих, с ревом покатилась по улицам древней столицы Мокролясья - Багомля…

Боже…

Хреново -то как…

За что это мне…

В бабу…

…Внутренний голос, не раз выручавший меня в безнадежных ситуациях, одергивает меня:

– Чего ныть-то! Зато живой и, вроде бы, в здоровом теле, а что в женском, так тебе холостяку закоренелому и надо, чтоб знал, почем фунт лиха и не относился к бабам, как к существам второго сорта…

Мысленно крою его матом, голос затыкается. Он уже давно со мной, голос этот, с того самого злосчастного памятного случая на границе с Камбоджей, когда я, раненный в стычке, единственный выживший из отряда повстанцев, вырезанного правительственными проамериканскими войсками, где был 'военным советником', пробирался в одиночку два месяца из джунглей к своим, общаясь сам с собой, чтоб крыша не съехала. С трудом поднимаюсь на непослушные ноги. - Ноги! Ноги! У меня снова две ноги!

Надежда, что все, произошедшее со мной, мне прибредилось, рассеялась окончательно, как дым. Стою на той же поляне. Слава богу, уже чистый и вымытый.

Смутно помню, что когда я потерял контроль над телом, провалившись, словно куда-то за спину, то стал как бы посторонним наблюдателем, а оно, тело мое новое, стало вести себя так же, как соседский жирный холеный котяра, упавший в лужу с грязью- с воем и всхлипами принялось сдирать с себя корку грязи, после чего, убедившись в невозможности сухой чистки, поползло к ближайшему ручью, протекавшему по краю поляны и принялось, стуча зубами от холода, мыться.

– Приучили же тебя к чистоте, девочка - невольно подумалось мне;

– Странно для средневековой леди, не правда ли? В то время, сдается, мыться вообще считалось дурной приметой - счастье, говорят, смывается…

Вода в ручье была ледяной, и я весь покрылся (покрылась…, блин, привыкать теперь надо…) огромными мурашками. Ощущение холода и привело меня в чувство. Я потихоньку начал выплывать из глубины сознания. Первыми появились ощущения - закушенная губа, текущие из мокрого носа сопли, бегающие под кожей мурашки.