Барон в юбке - Павел Рязанов

Разглядев жалкий вид пришедшего за ним конвоя, Марвин гулко расхохотался:

– Ле Бонн, дружище, да что, право слово, с вами случилось? Уж не упали ли вы, упаси Дажмати, оскользнувшись, на облитых дерьмом ступенях королевских апартаментов благородных Ле Куаре? - Он обвел широким жестом темницу - бесплатно предоставляемых всем неугодным Дому Великого Герцога?

Услышав эту тираду, и раздавшееся в ответ змеиное шипение оскорбленного Ле Бонна, тюремщики, столпившиеся с факелами в начале коридора с камерами для особо опасных государственных преступников, расположенных на самом нижнем уровне Багомльского замка, было громко заржали, но, поймав разъяренный взгляд обернувшихся конвоиров, тут же заткнулись.

Позже, проводя взглядом несгибаемую фигуру закованного в цепи лана Марвина, сопровождаемого усиленным конвоем стражников, Ламек, молодой совсем еще паренек, по блату пристроенный раздавальщиком баланды, дернул за рукав старшего тюремщика:

– Дядьку Ваха, так что же это получается, вот так, ни за что, казнят хорошего человека?

Старик грустно усмехнулся:

– Он ведь последний из рода Вайтехов, парень, а это, чтоб ты знал, - кость в горле дражайших господ черняков, особенно Ле Куаре - пока он жив, право герцога на наш трон будет лишь правом данной прапрадедом лана Марвина вассальной клятвы. Они хорошо осознают, что подними лан Марвин восстание, все Мокролясье пойдет за ним, не важно, что он никогда бы этого не сделал - честь рода Вайтехов и их верность данному слову стали проклятьем всего Мокролясья…

– Будь ты проклят, Вайтех Славный!!! Если бы не твоя клятва, твой род сегодня бы не прервался, а Мокролясье не стонало бы под черняцкой пятой…

…Рука старого тюремщика крепко, до побелевших костяшек пальцев, сжала плечо паренька. Где-то, далеко впереди, гулко лязгнула закрываемая за последним из конвоиров окованная железом дверца.

…Карпет Ле Круам, Великий Герцог Мокролясский и Блотский, мрачным взглядом обвел свою супругу и столпившихся за ее спиной прихлебателей из числа ее родни:

– Ну, что, господа??!… Последовав вашим советам, я вызвал на свою голову полноценный бунт в предместье: мои стражники опасаются даже выйти в город менее чем полусотней, да и тех среди белого дня обливают дерьмом прямо в воротах замка. Благо, пока все ограничивается лишь дерьмом и тухлыми яйцами, но в толпе на площади уже мелькают ножи и дубины, а это пахнет уже кое-чем похуже…

Он злобно пнул подвернувшегося под ногу пса - раздался обиженный визг.

– Я ясно выражаюсь? Тут, как назло, еще ваши интриги, дорогой тестюшка, - отрывистый взгляд в сторону низенького толстяка с кирпично-непроницаемым лицом в алом бархатном колете, задумчиво поигрывающего пудовой золотой цепью на шее. От столь злобного взгляда того передернуло, словно от удара током.

– Привели к тому, что я опасаюсь ввести войска на улицы - они почти всем составом перейдут на сторону бунтующих…

– Демоны!!! Вскричал герцог, вновь заставив вздрогнуть и опасливо поежиться всех присутствующих.

– Да я лично готов задушить эту шлюху Фируллину! Откуда вы взялись на мою голову? Что мне теперь делать прикажете, я вас спрашиваю?!! Если я откажусь от своего решения, то навлеку позор на весь наш род, если же казню, следуя вашим советам, этого Вайтеха, которого, кстати, еще никто не мог обвинить в измене своему слову, то толпа мастеровых, пока еще поддерживающая вооруженный нейтралитет, нас всех просто растерзает…

– Каково придется вам и вашей родне, мадам,- он, подмигивая, склонился в шутовском реверансе жене,- я даже представить не могу. После чего, наконец, взяв себя в руки, герцог приосанился и произнес уже обычным голосом:

– Ну а теперь, господа, прошу пожаловать на площадь… От нас ждут багомляне окончательного и справедливого суда.

…Ворота замка со скрипом распахнулись, и по столпившейся на площади перед цитаделью толпе, с трудом сдерживаемой вооруженными до зубов стражниками, пронесся многоголосый ропот:

– Ведут! Ведут!

Под мерный рокот барабанов на площадь, в плотном каре конвоиров, медленно ступил по ведущему к невысокому эшафоту коридору, еле растолканному двумя рядами стражников в толпе, возвышающийся на три головы над чепцами и шапо присутствующих, последний представитель древней династии мокролясских королей.

В толпе жалобно завыли, заголосили бабы:

– И на кого ты нас покидаешь, родимый???

– Признай вину, покайся…

– Чтоб сдохла эта шлюха, будьте вы прокляты, черняки и Ле Куаре!

Все еще сдерживаемый присутствием до зубов вооруженной стражи, но постепенно усиливающийся, над толпой плыл глухой ропот, доносились отдельные выкрики. В стражников, еле сдерживавших толпу на дальнем конце площади, уже полетели, брошенные меткими мальчишечьими руками, навозные катыши, во множестве валявшиеся на дороге.

Гром барабанов резко оборвался. Шум толпы стих. Стало слышно даже жужжание мух, вьющихся над плохо затертым бурым пятном на эшафоте.

Из герцогской ложи протрубили герольды, вслед за ними поднялся сам герцог:

– Марвин Кшиштоф Вайтех! Признаете ли вы, что, соблазнив девицу благородного рода, Фируллину Ларву Ле Куаре, отказались признать свой грех?

– Нет! Не признаю! Я вообще не имел дела с данной, гм, девицей, и готов дать в том присягу на Ветви Дажмати.

– Лан Марвин! Ваша вина общепризнанна, есть десять благородных свидетелей, чья честность не подлежит сомнению, утверждающих, что видели вас, неоднократно выходящим из покоев опозоренной девицы ночью, или и это вы будете отрицать?

– Не спорю, по долгу службы мне и моим подчиненным часто доводилось водворять сию даму в надлежащие ей покои, ибо самостоятельно эта особа не могла передвигаться после пьянок с конюхами…

Его речь прервал протестующий вопль герцогини:

– Да как он смеет!!! Этот смерд… Оклеветывать… Господин муж мой! Я отказываюсь находиться на одной площади с человеком, порочащим честь представительницы моего рода! Я…

Она попыталась изобразить обморок, но, видимо, на пол пути передумав, двинулась вон из ложи, сгребя в обе руки многочисленные юбки, и увлекая за собой своих фрейлин и прихлебателей.

Оставшийся практически один на один с толпой, герцог злобно скрипнул зубами вслед умывшей руки супруге, и продолжил судебный фарс.

В гробовой тишине, повисшей над площадью, его слова звучали, словно удары молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба:

– Лан Марвин! По закону Империи, подданными которой мы все имеем честь являться, мужчина, опозоривший девицу благородного происхождения, и чья вина доказана десятью свидетелями, обязан отвечать головой за содеянное преступление, если же он сам благородного происхождения, то он может сделать выбор между плахой или женитьбой на данной девице, тем самым спасая свою и ее честь… Ваш ответ, Лан Марвин?

– Плаха!

…По площади пронесся тысячеголосый горестный полурев - полувопль…

Герцог затравленно оглянулся на окружавших его придворных, ища поддержки - тут же к его уху наклонился первый советник, по совместительству его тесть, Римнул Ле Куаре, принявшись что-то нашептывать.

По мере того, как он говорил, лицо герцога постепенно меняло свое выражение с озабоченного на злорадно торжествующее. Он поднял руку, и звучащее уже в полный голос скандирование толпы:

– Живота!, Живота! вновь стихло…

– Лан Марвин Кшиштоф Вайтех! В виду неоценимых былых заслуг перед герцогством вашего рода, годов безупречной службы герцогу вас лично, а так же по милостивому решению главы рода опозоренной девицы - ее дяди - он кивнул надувшемуся, словно индюк, тестю, ваша казнь отменяется…

…Его слова потонули в восторженном реве толпы, восхвалявшей мудрость своего правителя, и уже мало кто смог различить концовку речи герцога:

– Но, поскольку вы совершили поступок, не совместимый с высоким званием рыцаря, и, кроме того, усугубили его оскорблением благородной дамы, пороча привселюдно ее честь, вы лишаетесь рыцарского звания без права принесения камоку, а так же поместий и титулов, и приговариваетесь к пожизненному изгнанию из Мокролясских пределов…

Стоявший с гордо поднятой головой подсудимый медленно посерел лицом…

…-Вам вменяется в обязанность в течение пяти дней покинуть герцогство, и под страхом смертной казни вы не имеете права на возвращение…

Герцог, не глядя, подмахнул поднесенным пером подсунутый откуда-то из-за спины вердикт:

–Писано четвертого дня месяца жатня года пять тысяч четыреста двадцать пятого от сотворения мира…

Затем небрежно махнул стражникам:

– Снимите с него цепи, пусть идет, куда хочет. И, вот еще что: начинайте разгонять толпу, у меня от их воплей голова разболелась. Он демонстративно прижал к носу надушенный белоснежный кружевной платок.