Барон в юбке - Павел Рязанов

Мараккаши, не смея восстановить разорванный круг, злобно шипя и шурша подолами тьмяных балахонов, без следа растворились в сгущавшихся тенях приближавшихся сумерек, волоча за собой воющие от страха, загарпуненные чуть ранее ужасными крюками, души убитых гуллей, трепыхавшиеся все это время слега осторонь, на крючьях, словно караси, нанизанные на кукан…

На поляне вновь воцарилась тишина.

Сияние спасительного пламени, совершившего до этого небывалое - обратив в бегство бестелесных слуг повелителя подземного царства, мигнув, словно задуваемая свеча, погасло, и в клубящийся туманом мох, заменяющий траву в Мире Духов, упал тускло рдеющий уголек перегоревшего детского сердца…

– Кррук! Кррук! - раздался над поляной, четко слышимый в обоих мирах, не то смех, не то боевой клич огромного, покрытого тонкой серебряной вязью седины на перьях, Ворона.

Тяжело сорвавшись с ветви старого дуба, древняя птица величественно заскользила по воздуху к висящей уже на одной-единственной, безмерно истончившейся, нити, душе и камнем рухнула на нее сверху. От града ударов, обрушенного на душу упавшим Вороном, та затрепыхалась, словно оставленный на сильном ветру воздушный шарик, и медленно стала опускаться вниз, в объятия осиротевшего тела, под громкое пыхтение радостно взвизгивающего Зверя. Загнав непокорную, уже почувствовавшую долгожданную свободу, сущность обратно в плоть, и напоследок хорошенько наподдав ей, пытающейся вырваться, крепким, вороненой сталью поблескивающим клювом, птица, все так же величественно и неторопливо, направилась к сиротливо лежащему среди сизого мха, под тонким слоем серого пепла, тускло алеющему огоньку.

Громко издав свой клич, ворон, вестник Керуна, захлопал крыльями, раздувая совсем было погасшее пламя внутри упавшего из неведомых далей на сумеречную поляну, маленького светила. Словно в ответ на его крики, вдали гулко пророкотал молот его господина и повелителя - громовержец отвечал своему посланцу. Жарко разгоревшийся от осторожных, заботливых взмахов крыльев мудрой птицы, огонек, снова превратившийся в сияющую, ярко пульсирующую звездочку, благодарно мигнул и вывалился из серого тумана Мира Духов.

На полянке, утратившей с исчезновением чудного огонька и улетом Ворона, последние краски, остались лишь потревоженные, поникшие пряди сизого мха, да забытый в спешке, оброненный кем-то из бежавших в панике мараккашей, крюк-гарпун, свитый из сгустка тьмы…

Этой ночью меня вновь мучили кошмары.

Липкими волнами накатывали на мое сознание обрывки прожитой кем-то жизни, каждый раз заканчивающиеся одной и той же чудовищной гаммой ощущений: среди сизого дурманного дыма, в тошнотворный грохот кислотной музыки врывается дикий, полуживотный крик, сопровождаемый обиженным визгом сжигаемых асфальтом шин и болезненным скрежетом сминающегося железа, словно громом заглушаемый в конце концов, хрустом ломающихся костей…

Все учащаясь, эти сны-вспышки наваливались на меня, словно жуткие родовые схватки, скручивая душу и тело тугим узлом:

…бессвязные мгновенья чужого детства, окутанный сладким дымком какой-то наркоты салон дорогого авто, рев мотора, крик, удар, скрежет, треск костей…

… пауза, снова толчок, и опять все по новой…

Наверное, в сотый раз, за несколько секунд пережив чужую жизнь и чужую смерть, я, сотрясаемый судорожной, колотящей дрожью, с воплем вскочил, весь покрытый липким, холодным потом.

С трудом, сдерживая сиплое дыхание, я обвел взглядом место нашего ночлега. Сердце бухало в груди тревожным набатом, с вполне ощутимым прерывистым свистом прокачивая кровь через сосуды, а в голове истерично барахталась, как муха в паутине, безумная фраза из старого 'бородатого' анекдота:

– Поздравляю, Василий Михайлович, не поминай лихом, уехала насовсем. Твоя Крыша…

На полянке, где меня угораздило очнуться ото сна, не было ничего: не было костра, тепло которого в течение всей ночи нежно пригревало мой бок, не было туши убитого вчера бьорха, не было ставших мне родными за время нашего путешествия ребят - ничего, даже, черт возьми, трава на том месте, где они должны были лежать, не была примятой…

От злости на себя и весь этот проклятый мир, снова подложивший мне свинью, хочется выть. Закусив губу с такой силой, что почувствовался вкус крови во рту, встаю на ноги. Осматриваю себя. Поднеся к глазам, тупо разглядываю свою лопатообразную, волосатую лапу с таким родным и знакомым рваным шрамом на ладони…

… Я снова в своем старом, искореженном тем проклятым взрывом, теле, снова неизвестно где и когда.

Окружающий меня лес, дрожа, чудовищным маревом течет, изменяясь. Там, где минуту назад была молодая, зеленая трава, клубится серый, густой, будто кисель низкий туман…

Мозг пронзает запоздалая догадка. Сплюнув на землю сгусток крови, натекшей в рот из прокушенной губы, тут же поглощенный вынырнувшим из тумана пятном фиолетовой плесени, изо всей силы щипаю себя за руку. Ощущений - ноль.

– Опять сон… От осознания этого накатывает радостное облегчение, тут же сменяемое унылой апатией.

Осматриваюсь. Пейзажик тот еще: белесые, словно полуразложившиеся трупы гигантских коралловых грибов, деревья без листвы и коры, корявые корни которых укрыты слоем тускло светящейся дряни - не то плесени, не то лишайника. Ни ветерка, ни малейшего движения вокруг - лишь лениво колышущиеся клубы липкого, промозглого тумана, укрывающего землю до уровня щиколоток. Гробовая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием, в которой даже биение сердца кажется грохотом парового молота.

Где-то, в самой отдаленной частичке души начинает зарождаться твердая уверенность: я здесь не просто так, мне необходимо найти здесь что-то или кого-то, без чего обратного пути назад, к маленькому костерку посреди осеннего леса, не будет.

Пожав плечами, трогаюсь в путь.

Не знаю, сколько мне пришлось бродить в этом гнойно-сером тумане, под сенью белесых нагих деревьев - мне показалось, что прошла целая вечность. В конце концов, я выбрел на такую же точно пустошь, как и та, с которой я и начал свои поиски неизвестно чего. Все было точно таким, как и там, за одним маленьким исключением - прямо на земле, обняв ручонками коленки и уткнувшись в них зареванной мордашкой, сидел ребенок.

Это была маленькая девочка лет восьми, одетая в коротенькую голубую пижаму с розовыми бегемотиками. Осунувшееся, бледное личико с темными кругами под испуганно распахнутыми глазами затравленного зверька, медленно повернулось в мою сторону.

Казалось, на весь этот сумрачный лес раздался громкий, ребячий визг:

– Папка!!! Папка плиехал!!! В следующий миг меня едва не сбил с ног мелькнувший, словно торпеда, бросившийся ко мне голубой снаряд.

Обняв ручонками мои ноги и прижавшись ко мне, девочка счастливо, сквозь слезы, щебетала скороговоркой:

– Я знала, папка, знала, что ты плидешь за мной, здесь так скучно и стлашно… Почему тебя так долго не было? Тетя Блеголиса обещала, что ты сколо будешь, а тебя все нет и нет, я замелзла и испугалась…

Огромные, словно два блюдца, глазенки, казалось, прожигали меня до самого дна:

– Пап, ты ведь забелешь меня отсюда, плавда? Ты ведь за мной плишел?

– Ну и сон… Бред какой-то… У меня сроду не было детей, причем здесь эта девочка? Да что же, черт возьми, со мной происходит, а?

Что еще оставалось делать? Взяв на руки прижавшегося ко мне всем своим худеньким, горячим тельцем ребенка, тут же обвившего мою шею ручонками, я смущенно пробормотал:

– Конечно, за тобой. Все, все хорошо, маленькая, я заберу тебя отсюда, не бойся…

– Только вот, как же нам отсюда выбраться-то? Об этом твоя 'тетя Блеголиса' ничего не говорила?

– Не-а, она только плосила тебя о ее внуке позаботиться, его плохой дядька остлой палкой плоткнул, он совсем больной тепель. Ты найди его, ладно?

Прикорнув у меня на плече и пригревшись, она пробормотала, уже вовсю зевая:

– А еще она сказала, у него надо эту, как ее, вассальную клятву, вот, заблать - он тогда снова целовеком станет.

Ошутив на лбу прикосновение чьей-то прохладной ладони, я открыл глаза. Надо мной склонилось озабоченное и встревоженное лицо леди Миоры:

– Лан Ассил, что с вами? Вам плохо? Вы кричали во сне…

Начальник форта Зеелгур, семидесятилетний легат Четвертого, Его Императорского Величества Отдельного Кримлийского Легиона - его высокоблагородие Мирчек Такеши Хирамону, с кислым видом взирал с бревенчатой стены старенького укрепления на стоящих внизу ходоков.

Вновь прибредшие к нему со своими бедами, выборные старосты из непомерно разросшегося под стенами фортеции лагеря фронтирских беженцев, просили его все о том же, а он опять не знал, что им ответить.

Человек, от слова которого всего парой месяцев ранее зависели судьбы практически всех жителей провинции, нежданно оказался такой же беспомощной жертвой обстоятельств, как и пришедшие просить его покровительства оборванцы.