Барон в юбке - Павел Рязанов

Только смерть последнего из адских чудовищ, созданных давно истребленными йольмскими колдунами путем магического смешения захваченных в плен людей и самых свирепых местных хищников, могла вновь вернуть леса Чертовых Шеломов под власть доброй богини.

Голыми руками, как того требовал обряд, Вайтех удавил кошмарного оборотня, которого йольмы когда-то в древности использовали для охраны своей территории, имевшего облик гигантского бьорха, но никто, даже всеблагая Бреголисса, не знал о последствиях этого шага.

Человек, убивший йольмского Хранителя Цитадели, впитывал в себя его смертоносную сущность, и сам, подобно убитому оборотню, становился одержимым демонической жаждой убийства, освободить его могла лишь смерть.

Нечеловеческой силы воли - наследственной черты рода Вайтехов, хватило лишь на то, чтобы с помощью своей божественной покровительницы направить эту разрушительную злобу на борьбу с двуногой нечистью, заполонившей густые леса Чертовых Шеломов.

Так гордый потомок мокролясских королей стал Лесным Стражем - частично человеком, частично лесным духом, героем легенд и сказаний лесовиков, сущим везде и, в то же время, нигде не обитающим.

В то время, как рвущееся из пут разума, жаждущее крови тело уничтожало душегубов, сама личность Марвина Вайтеха вела изнурительную, без малейшей надежды на победу, битву с захватившим его демоном. Лишь иногда, когда почерневшая от крови дубина начинала выскальзывать из натруженных рук, а сам Демон, сыто урча, сворачивался тяжелой глыбой где-то в глубине сознания, он мог немного отдохнуть, привести себя в порядок, обойти территорию и собрать с импровизированных лесных алтарей - пеньков да валунов, оставленные для него благодарными лесными обитателями немудреные подношения.

В последние годы Страж, практически оставшийся без работы, большую часть времени проводил в сонной дреме, насылаемой на него чарами милосердной богини (пока тело жило своей, полуживотной, жизнью, вместе с усыпленным сознанием дремала и проникшая в его тело черная сущность) и просыпался лишь тогда, когда в подвластных ему лесах вновь появлялись нелюди в человеческом обличье.

…Так случилось и на этот раз…

…Беззвучный крик терзаемой гуллем старухи, разнесшийся над лесом, острым ножом полоснул по дремлющему в вязком, зеленом тумане безвременья сознанию, вырвав его из сладкого забвения. Радостно хрипя, заворочался почувствовавший свежую кровь Демон. Рука сама выдернула из-за спины неразлучную дубину, найденную еще в логове оборотня, среди останков погибшего в битве с порождением злых чар богатыря, жившего в те незапамятные времена, когда люди еще не знали железа. Мрачную тишину окруженного вековыми стволами, пещерного логова Стража нарушил утробный вой рассекаемого взмахами кошмарного оружия воздуха.

Сделав всего десяток шагов по тайным тропам, доступным лишь лесной нечисти, Гримли-молчун преодолев трехдневный путь обычного пешего человека, ворвался на место происшествия, где возник, словно призрак, прямо из воздуха.

Он опоздал - на скользких от крови камнях, в последних рывках агонии пытаясь затолкать в распоротый, от паха до горла, живот разбросанные по земле внутренности, трепыхался парящий кусок обезображенного, изрубленного мяса, бывший когда-то пожилой женщиной. Ее отрезанные груди валялись тут же, неподалеку, в пыли, среди рассыпавшихся по тропе алеющих ягод земаники из брошенных в бегстве и раздавленных чьей-то неосторожной ногой, туесков. Из горла страдалицы с сипением вырывался предсмертный хрип, а единственный уцелевший глаз, белевший на изуродованном отсутствием содранной со лба вместе со скальпом, кожи, лице, бессмысленно смотрел на скребущие землю руки с размозженными обрубками пальцев…

Когда, продернутый белесой пеленой невыносимой боли, взгляд умирающей женщины коснулся возникшей из ниоткуда огромной фигуры, одетой в шкуру бьорха, в угасшем зрачке на миг вспыхнул проблеск сознания. Протянув к немо стоящему Стражу изуродованные руки, обезображенный труп проскрипел:

–Ва-андз…

… И обессилено рухнул в натекшую лужу собственной крови, с немым укором вперив окончательно погасший взгляд в опоздавшего защитника. Тот судорожно сжимал свое, бесполезное теперь, оружие.

Сквозь раскрывшуюся от падения на бок развороченную грудину, отчетливо было видно последний, судорожный рывок большого, доброго сердца, принадлежавшего бессменной любимице детей, старой бабушке Горпине…

Не осознавая, что он делает, не в силах сдержать ручьем текущих слез, Молчун, мягко прикрыв застывший в муке глаз покойницы, поднял практически невесомое тело и, бережно уложив его в продолговатую расщелину меж двух камней, закрыл импровизированную могилу большой каменной плитой, одним рывком вывороченной из земли тут же.

Когда, не смотря ни на что, оставшийся истинным рурихмом бывший виконт выпрямился, завершив обязательный обряд упокоения безвременно ушедшего из жизни человека, в его облике не осталось ничего людского. Исходившая от него волна нечеловеческой ярости была такой силы, что, практически овладевший его телом незадолго до этого, демон-бьорх, скуля, словно побитая шавка, попытался уползти подальше, в темные глубины подсознания. Не тут-то было: выдранный из своего убежища в дальнем уголке души, он был, как простая легавая, воткнут носом в теплый след, оставленный скрывшимся извергом. Побежденный демон, почуяв абсолютную бесполезность сопротивления, уверенно потянул своего новообретенного хозяина вперед, вдогонку спешащему вслед за своими сотоварищами Оргою-Кровопийце…

Все прошло…

Прошел запал битвы, в которой впервые, не борясь с темной сущностью, а, полностью растворив ее в себе и сам, превратившись в демона мщения, Марвин, забыв обо всем, крушил не имевших права на существование уродов, прошла острая боль от пронзившей его грудь насквозь пики, принадлежавшей тому самому чудовищу, замучившему старую Горпину. Вместе с вытекающей из смертельной раны кровью, неотвратимо уходила из него и та самая кровавая жажда смерти, присущая засевшей в нем частице оборотня.

Погружаясь в постепенно сгущающийся вокруг него серый туман посмертия, Марвин вдруг осознал, что этот последний, без малейшей надежды на победу бой, полностью переродил его, окончательно примирив его с самим собой и окружающим миром. Переродилась и та часть его души, где раньше обитал вселившийся в него демон. Ощущавшийся ранее, как черная, веющая ледяным холодом, клякса, раковой опухолью засевший в глубине души Зверь казался теперь, после взаимного поглощения друг другом, дружелюбным и преданным псом, готовым исполнить любую волю хозяина.

Лишь израненное тело, уже практически оставленное смирившейся с приближением смерти, душой, словно подталкиваемое кем-то извне, продолжало бороться. Почему-то перестала идти кровь, затянув неотвратимый конец до позднего вечера, и его помутневшим глазам, раскрывшимся при последнем вдохе, подмигнули холодные, далекие и бездушные звезды…

В момент выхода души из тела, в ушах умирающего громом ревел протяжный, гуляющий эхом по опустевшей оболочке, жалобный вой, обычно издаваемый собакой по умершему человеку. Это выла когда-то чудовищная, кровожадная сущность рожденного магией демона, переродившегося в последнем слиянии с душой Марвина Вайтеха, и скорбящего теперь о потере хозяина.

Зависнув в паре вершков над валяющейся на земле опустошенной, сдувшейся грудой тряпья, оболочкой на тонких, чуть видимых нитях, словно пуповина связывавших ее с телом, душа, стремящаяся покинуть свое бренное обиталище, нетерпеливо ожидала, когда острые крючья мараккашей оборвут последнюю связь с опостылевшей плотью. Усиливавшийся шелест их приближения слышался все отчетливее…

Не имеющая глаз, но, отделившись от тела, обретшая возможность видеть в сером мире духов, личность того, кто был прежде Марвином Вайтехом, теперь отчетливо различала приближающееся в мертвенном хороводе кольцо серовато-бурых теней, вооруженных кривыми, сильно смахивающими на гарпуны, крючьями, свитыми, казалось, из самой тьмы.

Когда лезвие крюка ближайшей тени уже было коснулось одной из нитей, на его пути вдруг выросла маленькая, ярко светящаяся звездочка. Свет, испускаемый ею, был так ярок, что мараккаши, растерянно закрываясь своими баграми, попятились, на пару локтей раздвинув петлю своего круга. Быстро сориентировавшись, серые тени попытались оттеснить нежданную противницу от своей законной добычи, но неведомая звездочка-защитник, презрев опасность, сама бросилась на них, и, рассеяв своим светом одного и обратив в бегство еще двоих, разорвала вновь сдавившееся кольцо.

Мараккаши, не смея восстановить разорванный круг, злобно шипя и шурша подолами тьмяных балахонов, без следа растворились в сгущавшихся тенях приближавшихся сумерек, волоча за собой воющие от страха, загарпуненные чуть ранее ужасными крюками, души убитых гуллей, трепыхавшиеся все это время слега осторонь, на крючьях, словно караси, нанизанные на кукан…