Внедроман. Полная версия - Алексей Небоходов

– Михаил Борисович, с вами всё в порядке?

Ответом ему было абсолютное молчание. Михаил продолжал лежать на полу, неподвижный, словно манекен, случайно сброшенный со стеллажа. Вопрос повис в воздухе комичной нелепостью, потому что очевидно, что с Михаилом Борисовичем было всё, что угодно, кроме порядка.

Не дождавшись реакции, первой бросилась к начальнику секретарь – видимо, в её должностные инструкции входила забота о боссах, внезапно оказавшихся на полу. Она попыталась поднять его за плечи, но тело Михаила только мягко и беспомощно осело в её руках, демонстрируя такую безвольную расслабленность, что секретарша тихо и растерянно вскрикнула.

– Врача! – вдруг громко и панически потребовал кто-то из присутствующих, словно вспомнив, что именно так поступают в кино в подобных ситуациях. Секретарша, поняв, что от её действий зависит теперь не только карьера, но и, возможно, жизнь босса, бросилась к телефону, чуть не споткнувшись о ковёр и взволнованно взялась набирать номер.

Партнёры один за другим поднимались из-за стола, осторожно и неловко, как пассажиры автобуса, который остановился в совершенно не предусмотренном расписанием месте. Они смотрели на распростёртое на полу тело Михаила Борисовича с таким же испугом и недоумением, с каким посетители ресторана наблюдали бы за официантом, решившим прилечь отдохнуть прямо посреди стола во время ужина.

Кто-то, наиболее решительный из присутствующих, осторожно приблизился и неловко опустился на колени рядом с лежащим Михаилом. Он бережно взял его руку, пытаясь нащупать пульс, и с видом хорошего врача из плохого сериала замер, прислушиваясь к чему-то, доступному лишь ему одному. Но уже через мгновение лицо его стало вытягиваться, словно он обнаружил у себя на банковском счёте огромную задолженность, а не остаток заработной платы.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил юрист, теряя остатки серьёзности и явно нервничая больше всех остальных.

Проверявший пульс поднял на него глаза, затем медленно и испуганно покачал головой, как бы говоря без слов то, что никто не осмеливался произнести вслух. В зале снова повисла абсолютная, почти театральная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием секретаря, отчаянно повторявшей кому-то в трубку адрес офиса и прося немедленно выслать бригаду скорой помощи.

В воздухе витало странное, трагикомичное ощущение нереальности происходящего, словно все присутствующие были участниками нелепого розыгрыша, финал которого не предусмотрел сценарий. В их взглядах читались растерянность, страх и внутренний вопрос: что теперь делать и, главное, как объяснить, что Михаил Борисович, человек, который казался всемогущим, уверенным и непобедимым, теперь лежал на полу, совершенно беззащитный перед непредсказуемой жизнью.

Кто-то из партнёров тихо вздохнул, кто-то попытался незаметно ослабить галстук, словно именно галстук виноват в сложившейся ситуации. В сознании каждого медленно проявлялась страшная мысль, что здесь и сейчас случилось нечто необратимое, абсурдное, безвозвратное. Сама атмосфера в зале, казалось, пропиталась нелепостью и трагической иронией момента, а лежащий без сознания Михаил Конотопов выглядел словно символом бескомпромиссной власти, внезапно оказавшейся беспомощной перед самой банальной человеческой слабостью.

Один из партнёров, самый решительный или, скорее, самый нервный, осторожно наклонился над телом Михаила Борисовича и принялся неуклюже расстёгивать ворот его безупречно белой рубашки, точно это могло каким-то образом помочь и вернуть его дыханию былую уверенность и силу. Движения его были суетливы и неуместны, будто пытаясь помочь утопающему, он бесполезно подсовывал ему зонтик от дождя. Руки партнёра дрожали, пуговицы поддавались с трудом, а воздух вокруг казался тяжёлым и густым, как вчерашний суп в заводской столовой.

В этот момент дверь переговорной резко распахнулась, и в зал ворвался врач, словно персонаж экшен-фильма, которого сценаристы неожиданно ввели в сюжет, чтобы спасти ситуацию и оправдать абсурд происходящего. Белый халат колыхался на нём героически и совершенно неуместно, делая фигуру медика похожей на парус яхты, выброшенной неведомой волной на чужой и дикий берег офисного совещания.

Медик быстро опустился на одно колено рядом с распростёртым телом Михаила Борисовича и начал осмотр с той суровой деловитостью, с какой автомеханик осматривает двигатель машины, заглохшей на оживлённом перекрёстке. Он проверял пульс, дыхание, затем резко принялся делать непрямой массаж сердца, пытаясь завести мотор, который больше не собирался откликаться.

Партнёры, сообразив наконец, что врач здесь главный, тихо отступили в сторону, растерянно образовав вокруг центра комнаты полукруг из ошеломлённых зрителей. Их лица выражали смесь надежды и страха, как у детей, наблюдающих за фокусником, который достал из шляпы не кролика, а что-то неожиданное и пугающее.

В углу комнаты секретарша всё ещё мучительно пыталась дозвониться в скорую помощь. Голос её дрожал, периодически срываясь, словно её собеседник не оператор службы спасения, а строгий школьный учитель, который вот-вот поставит двойку за неправильно выполненное задание. Глаза секретаря наполнились слезами, которые она тщетно пыталась скрыть, яростно утирая их рукавом строгого пиджака, что выглядело одновременно нелепо и трогательно.

Спустя минуту, показавшуюся бесконечной, врач неожиданно прекратил свои действия, резко поднялся с колена, как солдат после залпа орудия, и оглядел присутствующих мрачным, почти обвиняющим взглядом. Лицо его было суровым, как у присяжного заседателя, только что вынесшего вердикт по делу, где обвиняемым оказался весь коллектив.

– Боюсь, господа, уже ничем не помочь, – произнёс он коротко и жестко, как судья, зачитывающий приговор. – Ваш коллега, к сожалению, уже мёртв.

Эти глухие и тяжёлые слова повисли в воздухе, словно мешок с картошкой, упавший на пол и рассыпавший клубни в самых неудобных местах. По залу тут же прокатился негромкий шёпот, наполненный ужасом и абсурдной надеждой: каждый из присутствующих надеялся, что услышал неправильно, что врач пошутил неуместную шутку или оговорился.

Один из партнёров не выдержал и, сев обратно на своё место, закрыл лицо руками, как школьник, получивший за экзамен неудовлетворительную оценку и боящийся показать свою растерянность классу. Остальные смотрели друг на друга с немым вопросом в глазах, ожидая, что кто-то из них сейчас вскочит и скажет: «Стоп! Всё не так! Михаил Борисович жив и просто инсценировал это, чтобы проверить нас!»

Но никто не вставал и не кричал. Вместо этого дверь переговорной снова тихо открылась, и в помещение вошли двое охранников с напряжёнными лицами и рациями в руках. Их появление добавило всему происходящему ещё больше абсурда и нелепости, поскольку выглядели они так, будто ворвались сюда арестовать нарушителя, а обнаружили место преступления, где жертвой оказался человек, по иронии судьбы платящий им зарплату.

Никто из присутствующих не решался произнести вслух слово «смерть». Оно словно застряло у них в горле, превратившись в липкий комок, мешающий дышать и думать. Вместо слов