Внедроман. Полная версия - Алексей Небоходов

Смирнов слегка наклонил голову, вежливо, но настойчиво заглядывая Михаилу в глаза:

– Тогда будем откровенны. Ваше творчество крайне интересно узкому кругу людей. И некоторые из них хотели бы с вами встретиться лично.

В этот момент бывший олигарх окончательно понял: разговор уже шёл по тонкому льду, который мог треснуть в любую секунду, но именно в этом заключался его главный интерес. Игра, в которую его втянули, только начиналась.

Смирнов, якобы случайно оглядев комнату, слегка улыбнулся, уловив шёпот и взгляды гостей. Убедившись, что внимание аудитории подогрелось достаточно, секретарь ЦК доверительно продолжил, явно наслаждаясь собственной осведомлённостью:

– Знаете, Михаил Борисович, недавно мне совершенно случайно попался ваш фильм… Как он назывался? Ах да, «Комбайнёры любви». Признаюсь, оригинально. И главное, неожиданно тонко. Сначала думаешь: очередная нелепица, а потом ловишь себя на мысли, что во всём этом есть глубинное обаяние. Понимаете меня?

Михаил на мгновение изобразил задумчивость, сдерживая внутренний смех, и медленно кивнул, стараясь выглядеть серьёзным:

– Пожалуй, понимаю, Игорь Семёнович. Если честно, мы задумывали фильм как абсурдистский фарс, пародию на саму идею советской романтики, но в итоге наткнулись на что-то более глубокое. С нашей публикой всегда так: начинаешь с фарса, заканчиваешь философией. Порой даже сам путаешься, где одно, а где другое.

Смирнов чуть заметно улыбнулся, оценив манеру Михаила, и продолжил ровным тоном:

– Вот именно. Это же высшее искусство – преподнести философию так, чтобы никто не заподозрил в тебе серьёзных намерений. Недавно смотрел ваши «Закрытые просмотры» и удивился, как филигранно вам удалось замаскировать рискованное содержание за нелепостью. Сцена в цирке просто гениальна. Сначала думаешь: «Что за безумие?», а потом понимаешь, что это куда ближе к жизни, чем хочется признать.

– Жизнь сама по себе тот ещё цирк, – невозмутимо ответил Михаил, выдерживая пристальный взгляд собеседника. – Вопрос лишь в том, кто в ней клоун, а кто зритель. Порой даже артисты не знают, какое представление дают.

Сразу же он заметил, как двое мужчин с академической внешностью обменялись быстрыми взглядами, пытаясь понять, насколько далеко зайдёт секретарь ЦК в своём неожиданно раскованном обсуждении «искусств». Женщины словно увлеклись разговорами о театре, но Михаил видел, как они исподтишка ловят каждое его слово. Атмосфера становилась всё более театральной, каждый участник играл заранее выбранную роль.

Смирнов сделал ещё глоток коньяка и внезапно тихо рассмеялся:

– Смотрю на это и думаю: как странно всё устроено. Формально мы боремся за высокие идеалы, а публика мечтает о совершенно других зрелищах. Откровенных, даже рискованных. Главное – никому в этом не признаваться. Советская двойственность…

Михаил иронично кивнул, подхватив заданную ноту:

– Именно так, Игорь Семёнович. Главное – не признаваться. Советский человек по натуре партизан: вслух борется за светлое будущее, а втайне мечтает о буржуазном разврате. Мы просто показываем ему то, чего он и так хочет, но боится признать.

– Забавная формулировка, Михаил Борисович, – с притворным одобрением заметил Смирнов. – Самое смешное, что публика прекрасно понимает иронию. Смеются, краснеют, но смотрят и хотят ещё. И знаете, – он понизил голос почти до шёпота, – даже в высоких кабинетах есть те, кто не прочь понаблюдать за вашими экспериментами.

– Что ж, эксперименты существуют, чтобы удовлетворять любопытство, – сдержанно согласился Конотопов. – Искусство создано раскрывать тайные желания общества, даже если оно не готово.

– Готовность публики всегда вещь условная, – улыбнулся Смирнов и легко коснулся локтя Михаила, давая понять, что разговор близится к финалу. – Думаю, мы поговорим подробнее в другой обстановке. Уверен, найдём общий язык.

С этими словами секретарь ЦК слегка поклонился и отошёл к группе чиновников, которые немедленно окружили его. Михаил проводил взглядом удаляющуюся фигуру и сделал вид, что изучает интерьер, чувствуя на себе любопытные взгляды гостей.

Разговоры возобновились громче, но теперь в них явно читалась скрываемая нервозность. Михаил легко включился в беседу о спектаклях, послушно кивал при рассказах о премьерах в Большом театре и даже выразил притворный восторг какой-то экспериментальной постановкой, о которой впервые услышал сейчас. Впрочем, это было не важно – мысли Михаила заняла другая интрига, более интересная, чем банальный обмен любезностями.

Теперь он лишь выжидал, когда вечер подойдёт к своему главному событию, чувствуя, как лёгкое волнение уступает место холодному азарту человека, стоящего перед дверью, за которой начинается нечто неизведанное и безумно увлекательное.

Вскоре появился худощавый мужчина в тёмном костюме с улыбкой провинциального конферансье, который негромко, но выразительно сообщил, что гостям следует перейти в соседний зал на «демонстрацию творческих экспериментов». Слова были подобраны с тщательностью официанта, подающего блюдо, название которого лучше не уточнять заранее.

Гости неторопливо двинулись вперёд, боясь показать излишний интерес к предстоящему действу, хотя всем было очевидно, что именно ради этого они здесь. Михаил шёл в общей толпе внешне спокойно, но внутренне настороженно, как цирковой дрессировщик, готовый к любой неожиданности от своих подопечных.

Зал, куда приглашённых провели, был просторным и уютным, с мягкими креслами, расставленными полукругом перед высоким белым экраном. Проекционное оборудование размещалось в специально отведённой комнате за стеклом, откуда доносился шелест плёнки. Современный кинопроектор начал медленно оживать, но пока зрители видели лишь ровное свечение из прорези в стене. Оператор оставался невидимым, словно таинственная рука, управляющая тенями на экране.

– Господа и дамы, прошу рассаживаться и устраиваться поудобнее, – вкрадчиво сказал всё тот же худощавый конферансье, жестом приглашая гостей занять места.

Одна из женщин засмеялась громче положенного и тут же смущённо прикрыла рот ладонью, явно удивившись собственной реакции. Мужчины с нарочитой серьёзностью расселись по креслам, перекидываясь ироничными замечаниями. Михаил устроился в центре, отмечая нервные перешёптывания за спиной тех, кто ещё не представлял масштаба предстоящего зрелища.

Когда свет в зале начал гаснуть, напряжение, висевшее в воздухе, внезапно сменилось расслабленностью – тьма словно дала гостям негласное право отбросить формальности. Раздался сдавленный смешок, за ним – шёпот и шорох в креслах. Публика готовилась к просмотру, словно школьники перед запретным фильмом в учительской.

На экране замелькали кадры – сперва размытые, мерцающие, но быстро обретающие чёткость. Михаил сразу узнал фрагмент из «Служебного разврата»: Верочка и Новосельцев, забыв обо всём, выясняли отношения прямо на столе Людмилы Прокофьевны. В зале повисла тишина, пока её не нарушил хриплый шёпот одного из чиновников:

– Ох ты ж… А это разве не…?

– Именно, – подтвердил женский голос, чуть громче, чем стоило бы. – Та самая сцена, только слегка… доработанная автором.

Кто-то снова тихо засмеялся, и этот смешок прорвал дамбу молчания. Сдержанность гостей сменилась громким смехом и смелыми репликами по мере того, как сцена набирала обороты.

– Вот это уровень! – воскликнул мужчина впереди Михаила, хлопнув соседа