Внедроман. Полная версия - Алексей Небоходов

– Замечательно, – подтвердил голос сухо, словно объявляя результаты шахматного турнира ветеранов партработы. – Ждите дальнейших указаний.

Разговор завершился резким щелчком, и Михаил облегчённо вздохнул, положив трубку, будто завершил прямой эфир на центральном телевидении.

Откинувшись в кресле, он медленно пролистал документы, справки и договоры с удовлетворением человека, завершившего трудную, но выгодную сделку. Каждый лист свидетельствовал об идеальной прозрачности его отчётности – такой прозрачности, за которой скрывалась не культурная программа ЦК, а советская эротика, старательно замаскированная под сельский символизм.

Переложив последнюю папку, Михаил удовлетворённо кивнул – этих бумаг хватило бы на кандидатскую диссертацию по внешнеполитической экономике. Закрыв ящик стола, он ощутил приятную усталость сантехника, который целый день чинил не трубу, а нефтепровод.

– Советская эротика становится главным экспортным товаром, – тихо произнёс он, пробуя эти слова, словно коньяк, ранее существовавший лишь в мечтах, а теперь материализовавшийся в его отчётах и расчётах.

Встав из кресла, Михаил оглядел кабинет, недавно ставший похожим на штаб министерства внешней торговли. Пачки валюты, аккуратные папки, калькулятор – всё выглядело настолько официально, что Михаил иногда сомневался, не является ли он высокопоставленным чиновником, забывшим об этом после долгого заседания.

Выключив настольную лампу, Михаил направился к двери. Закрывая кабинет, он повернул ключ в замке с серьёзностью человека, хранящего секретные протоколы Совета Безопасности ООН, а не отчёты о доходах от советских фильмов для взрослых.

Спускаясь по лестнице, Михаил неожиданно ощутил уверенность и спокойствие. Впервые он полностью контролировал ситуацию – теперь он был не простым руководителем любительского фотокружка, а директором прибыльной внешнеэкономической структуры под негласной поддержкой первого управления КГБ.

От осознания этого факта на его лице появилась лёгкая, почти счастливая улыбка, будто он окончательно понял, что занимается не просто важным делом, а создаёт историю советского внешнеэкономического успеха.

Шагая по вечернему городу, Михаил уже представлял, как завтра продолжит расширять рынок сбыта, превращая советский символизм и сантехническую тему в мировой культурный феномен. Теперь он точно знал, что каждый кадр, каждая кассета, каждое заседание творческого объединения «Открытость» приближает его не только к финансовому благополучию, но и к международному признанию.

И даже если признание это выражалось исключительно в пачках валюты и сдержанном одобрении первого управления, оно было для Михаила не менее ценным, чем орден Трудового Красного Знамени, о котором он когда-то мечтал.

Глава 20. Любовь и мафия

За год предприятие Михаила разрослось, превратившись из подпольной авантюры в почти премиальный экспорт советского эротического абсурда. Правда, со стороны это выглядело так же, как «Запорожец», подкрашенный под «Мерседес». Но деньги шли исправно, чиновники предусмотрительно слепли, а КГБ, само удивляясь собственной лояльности, продолжало прикрывать эту киноэпопею. Европа, уставшая от официального разврата, впитывала советскую эротику так же жадно, как советские граждане импортные джинсы на чёрном рынке.

Особенно полюбились западным зрителям художественные эксперименты вроде «Любви комбайнёра» и «Иронии Либидо». Михаил гордо отмечал, что сценарии, рождённые за кухонной рюмкой водки, стали культурным мостом от колхоза до кабаре. Французы, немцы и финны были очарованы экзотикой советского сельского хозяйства и абсурдной романтикой провинциального быта, особенно когда колхозницы цитировали Маркса в неглиже, а трактористы выражали классовое сознание «революционными позами».

Успех был так велик, что даже старый проныра Фрол Евгеньевич начал уважительно называть его Михаилом Борисовичем. Конотопов каждый раз вздрагивал от этого, словно услышав свою фамилию на партсобрании, но тщательно изображал важность, поправляя дорогой, нелепый галстук.

Компания друзей тоже изменилась. Алексей, сохранивший фарцовщицкий азарт, открыто цитировал французских философов и пил исключительно коньяк, надеясь быстрее интегрироваться в культурную элиту. Сергей, помимо технических махинаций, выучил пару английских фраз, которыми развлекал иностранных партнёров: «Ю а вери велкам, май френд!» и «Летс гоу, плейбой!». Западные гости неизменно смеялись и восхищались, дегустируя советскую водку и баклажанную икру под разговоры о процветании совместного кинематографа.

Михаил считал торговлю отечественной эротикой своеобразной формой патриотизма, мягкой силой, способной подточить капитализм изнутри. На это Алексей ехидно замечал: «Ещё пара фильмов, и Европа рухнет от зависти к нашим колхозницам».

Однако за шутками скрывалась серьёзность намерений. Михаила ждала командировка в Париж – город кино, вина и непристойностей. Там он намеревался договориться о полномасштабной экспансии советского эротического кино.

Накануне отъезда друзья устроили вечер с выпивкой, селёдкой под шубой и воспоминаниями о первых съёмках. Ольга Петровна, разлив последний грузинский коньяк, выразила надежду, что Михаил вернётся с валютой и французской косметикой. «Искусство – это прекрасно, – сказала она, – но «Шанель» для меня важнее коммунистических идеалов». Михаил с серьёзной миной пообещал чемодан «самых прогрессивных духов».

Ранним утром самолёт «Аэрофлота» унёс Михаила на Запад. Париж встретил его туманом, подчёркивая абсурдность ситуации: советский гражданин прибыл продавать социалистическую эротику буржуазным развратникам. Михаил ощутил приятное волнение и абсурдную уверенность в собственной правоте.

Пограничник равнодушно поставил штамп в паспорт с серпом и молотом, и Михаил осознал, насколько далеко зашёл. Он здесь официально, в костюме, сшитом на подпольной фабрике, с портфелем, полным кассет, где трактористы и доярки боролись за права трудящихся голыми. Ему стало смешно и гордо одновременно: окно в Европу пробито, пусть и через спальню западных ценителей пикантного кино.

Садясь в такси, Михаил улыбнулся своим мыслям: его ждала встреча, способная утвердить его статус международного продюсера эротического абсурда. Запах круассанов и мокрого асфальта обещал занимательное приключение.

В прошлой жизни Михаил уже бывал в Париже, но тогда разъезжал в бронированном «Мерседесе» с телохранителем. Теперь же был только советский костюм, кассеты и инструкция, полученная на секретном этаже здания на Кутузовском.

По совету Дмитрия, резидента КГБ, формально – второго советника посольства, Михаил выбрал скромный отель «Hôtel Marguerite» с облупленной вывеской. В номере пахло старым деревом и прелым декадансом, а в тумбочке лежал итальянский томик Бальзака.

Проверив документы, Михаил снова перечитал инструкцию: «Café Panaché, 12:30. Фраза: „Вы не знаете, где здесь подают гренки по рецепту Робеспьера?“». От абсурда Михаила перекосило. Дмитрий явно любил исторические курьёзы и шпионские игры с абсурдом. Как будто агент КГБ не мог сказать просто «добрый день».

Время тянулось с провансальской ленцой. Михаил разложил вещи, спрятал кассеты под ящик, заварил чай в кружке с логотипом отеля и невольно усмехнулся: кто бы мог подумать, что спустя столько лет он снова окажется в Париже – не как олигарх с яхтами, а как посланник специфического культурного обмена, застрявший где-то между «Госкино» и «Мулен Ружем».

К полудню, надев костюм, который на фоне парижан выдавал провинциальность, Михаил вышел на улицу. Асфальт мягко блестел после дождя, аромат кофе смешивался с