«Если», 2007 № 03 - Журнал «Если»

— Да, и сперва думал, что мне наконец-то повезло с врачом. Он подтвердил: наркотики — внешнее выражение более серьезных проблем. Он решил…

— Кастрация, — пробормотал Гро.

— Что?

— Он решил, что причина — в подспудной боязни холощения.

— Откуда вы знаете? Он говорит, что драконыш — это я, а Земля — утроба… Мать-Земля и все такое… Проламывая скорлупу, я спасаюсь от выхолащивающего воздействия материнской любви. Меня, говорит доктор Горшин, тянет на волю, самостоятельно достичь фаллической зрелости — но я боюсь. Это противоречие и есть источник моего беспокойства. Но он тоже ошибается.

— Горшин не ошибается очень редко — когда законам вероятности удается за ним угнаться. Вам известно, что он женился шесть раз? Шесть! Большинство после атаки-другой этой заразы вырабатывает к ней невосприимчивость, но Горшин — особый случай, его накрывает, словно февральским гриппом, каждый год… В чем же он дал маху сейчас?

— Ну… мама умерла, когда мне было три, и я не понимаю, как она успела в столь короткий срок выхолостить так много…

— Кто вас растил?

— Няньки, экономка с Украины Ольга, папа — пока был жив, его любовницы (не все), дядя Уриил, пара-тройка католических пансионов и прочая, и прочая.

С точки зрения Гро, вполне подходящая почва, чтобы вскормить безумие. Он спросил, не хочет ли У. кофе, но тот отказался: «От кофеина у меня одышка».

— Если честно, — продолжал У., и его взгляд вдруг застыл, обретая тысячеярдовую отстраненность, свойственную самоанализу, — ума не приложу, откуда взялся дракон. В детстве мне всегда нравились чешуйчатые твари — своего рода парии, отверженные, вроде меня. Я обожал динозавров. Хотел, когда вырасту, стать аллозавром и пожирать людей. А в пансионе Святого Марка держал в туалете змей, пока воспитатель не пронюхал и не спустил их в канализацию. Потом, когда Фокси приспичило сделать нам одинаковые татуировки в знак вечных взаимных обязательств, я предложил переплетенных гремучек. Но она настояла на Святом Сердце Иисуса. Теперь Фокси ушла, у меня на плече Святое Сердце — а я-то больше не католик!

Гро, сам того не желая, увлекся этим наивным излиянием. И осведомился, когда же началась дракониада.

— Когда?… Когда было землетрясение в Лома-Приета?… В девяносто пятом? Не помню. Неважно. По телевизору без передышки гнали репортажи с места трагедии, и меня вдруг осенило: виноват дракон, подземный дракон. Конечно, сперва я подумал: все это курам на смех. Но мысль упорно возвращалась и… э… росла, ведь она, похоже, объясняла очень многое: землетрясения, наводнения, глобальное потепление, пояс астероидов и так далее.

У меня впервые возникло ощущение, что я сделал открытие — жутко простое и жутко важное. Существование зародыша предполагало наличие матери, и я прозвал малыша «драконышем». Он мне снился. Свернувшись внутри Земли, как змейка в яйце, драконыш иногда шевелился — и Земля сотрясалась.

В 2004-м, сразу после Рождества, Азию накрыла огромная цунами, и я начал принимать кодеин. Ведь двадцать пятого родился Христос, а двадцать шестого Землю яйцевым зубом тюкнул Антихрист. Да-да, самый настоящий Анти-Х., тот, кто покончит со всеми нами. Потом, в новом году, глобальное потепление вызвало страшный ураган, и он камня на камне не оставил от Нового Орлеана. Вот что смутно провидела горстка свихнутых старцев, пророков Последних Дней — разор, запустение, Четыре Всадника, из земных недр вырывается дракон… Они думали, Бог скует его на тысячу лет, как в Откровении… только никакого Бога нет. И выходит, все погибшие — первый взнос натурой в счет того, что скоро грянет.

После этого выплеска У. затих. В его глазах непонятного цвета, то ли сероватых, то ли синеватых, медленно таяла мутная пелена самоуглубленности. Он грустно подытожил:

— Вероятно, доктор Гро, теперь и вы считаете меня сумасшедшим.

— Да. Но это ваша трудность — и Горшина. С ним, кстати, вам следует немедленно распрощаться. Есть, знаете ли, нормальные психиатры. А мое дело — ваш опус, из которого стоит сохранить приблизительно один процент. Позвольте кое-что вам предложить.

— Пожалуйста.

— Идите домой. Перелопатьте написанное. Постарайтесь на полчаса или, если удастся, на сорок пять минут забыть о себе. Ваш герой — Джейми Кассандра, а не Уриил Пирсон Клайд, и ради спасения рассказа необходимо состряпать достоверную цепочку событий, которая бы объясняла, что заставило Джейми поверить в его дракона. В его, не в вашего. Неприятно напоминать, но художественная проза — это вымысел. Посему ступайте домой и придумайте что-нибудь.

— Я намерен говорить только чистую правду…

Гро, который и в лучшие минуты не отличался спокойствием, сорвался.

— Писатель говорит правду не чаще юриста. Забота адвоката — защита, забота писателя — правдоподобие. И с тем, — завершил он свою речь, — до свидания. Я старею, и подглядывать для меня единственный безотказный способ тешить плоть. Вон видите внизу трусики из двух завязочек, с девицей внутри?

У. в смятении поднялся.

— Я думал, «писательское мастерство» значит… ну… выплескивать на бумагу свое нутро, — пробормотал он. — Потому и записался на ваш курс.

— Любоваться чужим нутром по вкусу исключительно Горшину — он зашибает на этом громадные деньги, хотя по части безумия даст вам сто очков вперед. А теперь сгиньте.

У. сгинул. Трусики приступили к отработке того, что правильно называлось, кажется, «прыжок назад в два с половиной оборота». Гро заказал новую чашку бурды и устроился наблюдать.

На очередном занятии У. отсутствовал — жаль, поскольку семинар прошел довольно живо.

Гро раздал студентам ксерокопии «Города Страшной Ночи» в качестве образца. Одни воззрились на автора с благоговением, другие с ненавистью: таковы тяготы успеха. Рукопись Гро с позволения Иншаллы уже отослал знакомому агенту. Рассказами тот обычно не занимался, но Гро надеялся, что на сей раз его приятель, возможно, отступит от правил.

— Того, кто вздумает подделываться под мистера Джонса, — объявил Гро, — я в два счета вышвырну вон. Не подражайте — берите пример. Он, похоже, нашел собственную интонацию, вот и вы поищите свою.

В итоге завязалась этакая общая драчка, мечта преподавателя. Студенты бомбардировали Иншаллу вопросами, а тот отбивался, свободно мешая околопсихологическую трескотню с языком улицы. Парню ничего не стоило вдвое урезать четырехсложную непристойность и вставить в ту же фразу словцо вроде «полиморфный» или «подсознательный» — между прочим, к месту.

Его история, сказал он, взята прямо из жизни, и описал свою юность в жилмассиве: торговал наркотиками, увертывался от пуль, ходил в Потомак-Эстейтс, в дом-крепость крупного поставщика, где деньги ссыпали в пластиковые мешки для мусора и взвешивали — долго было пересчитывать. Бросил дилерство, когда брата, Шабазза, подстрелили и тот истек кровью у него на руках. А яростная потребность увековечить память о брате в конце концов вылилась в столь же неистовые пробы пера.