Аренда - Алан Кубатиев

Веки у всех были сжаты, но своих корзин-клеток они ни разу не зацепили. Ближние дети, видно было, открывали рты, но без единого слова, одновременно крутили головами и нагибали их, как птицы, но все это в одном страшном беззвучии.

Дядя Боря же подвывал тихонько. Голову ломило все сильнее и сильнее, глаза не слезились больше, а ссыхались, мышцы рук и ног сводило и дергало, а спину словно заплетали колючкой… Творилось, чего он не понимал и в чем ему никакой жизни не было, а помереть уже вполне было можно. Шатало его, мотало, нацелился повернуться и ползти хоть, ноги не держали.

Задом наперед пятился он к двери, боясь только наблевать здесь. И тут вдруг все сразу кончилось. Угловатыми комьями дети свернулись на доньях корзин и опять замерли, словно камни. Ветер и боль не прекратились, но как будто выровнялись — не рвало, а как будто придавливало. Можно было стерпеть. Даже в мокрых штанах. До машины добежать, а там у него в сумке все, что надо…

Когда дядю Борю железными пальцами взяли за локти и накрыли ему лицо светонепроницаемой маской, он уже собирался запеть.

6

«Дорогая Меруэрт, я обещал вам одно письмо, написанное от руки; вот оно перед вами, первое и последнее. Жаль. Мне казалось, что с вами я вдруг ощутил себя счастливым и неуверенным, заново ощупывающим весь мир, все начинающим снова. Глупостью было даже на секунду подумать, что такие, как мы, могут быть счастливы в этом мире. Вам здесь так же тошно, как мне, и вы будете еще несчастнее, когда мы расстанемся окончательно, и для меня это, пожалуй, чувство, очень отдаленно напоминающее радость… Именно тогда я и решил окончательно покинуть вас, когда понял — теперь единственное оставшееся счастье можно вывести только из горя другого. А ваше горе так же драгоценно, как и ваша любовь, которой вы согрели эти два наших невозможных дня в том отеле на Стрэнде…

Дорогая Меруэрт, я иду на это еще и потому, что невыносимо все время думать о том, что в любую минуту мы можем оказаться дальше друг от друга и от себя самих, чем умерев или улетев на звезды.

Кошмарные улыбчивые роботы, управляемые неведомо кем и неведомо в каких целях, которых в некогда нашем мире все больше и больше, в сущности, ничего не изменили: их было всегда так же много, просто мы не умели или не хотели распознавать их или боялись признаться себе в этом. Будь прокляты русская литература и искусство. Всю жизнь заставлял себя если не любить, то, во всяком случае, щадить и жалеть мерзких андроидов из дряблой биомассы, которые сейчас наперебой рвутся стать деталими невозможной машины и горюют только об одном — что их дети недостаточно изувечены, чтобы попасть в Аренду. Я говорю о так называемых простых людях, по моему глубочайшему убеждению накликавших на наш мир эту беду, об их жадности, грубом простодушии, жажде to keep up with the Jones[5], точном знании «как надо», зонтиками в коктейлях, способностью оправдывать что угодно, поп-группами и дрянью, дрянью, дрянью… Помните, как мы с вами сидели на террасе того ресторанчика на острове Маргит посередине серого осеннего Дуная и выдумывали новые определения человека? Почему-то вы возмутились, когда я сказал: человек — это существо, производящее неустранимые отходы. И еще сильнее обиделись, когда я, оправдываясь, привел цитату из Александра фон Гумбольдта: «При внимательном изучении человеческой истории создается впечатление, что человек создан с единственной целью — уничтожить себя, сделав предварительно Землю непригодной для обитания». Вы сказали тогда, что пришли те, кто способен освободить Землю от людей намного раньше, чем они сделают ее непригодной для обитания (как говаривал Абадонна, «не успел нагрешить»), и что эта беда освобождает людей от какого бы то ни было суда над ними, а зовет спасать их. Помнится, я спросил: «А зачем?», и тут мы с вами едва не поссорились первый и единственный раз. Хорошо, что есть «Lullaby of Birdland» и старый черный «стейнвей», а то вы бы так меня и не простили, это я вспоминаю с некоторым самодовольством…

Дорогая Меруэрт, я бы выдержал жизнь среди андроидов, ведь мы и раньше жили среди них. Повторю — мир стал просто откровеннее в том, что раньше лучше скрывалось и изощреннее оправдывалось. Мы бы привыкли и к этому, жили бы на своем маленьком островке, подбирая «обкатанные ложью обломки истин с белого песка» и раздавая тем, кто еще нуждается в них…

Но есть довод, который и я, и мои товарищи обойти не можем. Мы попытались обнародовать ллг информацию, мы были заранее готовы умереть за нее, попасть в тюрьму (хотя что это я, какие сейчас тюрьмы), стать Посредниками… Произошло самое мерзкое. Нам просто не мешали ни в чем. Наши данные ушли в Сеть и превратились в спам, брошюры остались стоять на полках книжных лавок, а листовки нетронутыми выгребались из почтовых ящиков и летели в мусоропроводы. Четыре года мы собирали статистику и обсчитывали ее. Четыре года мы убеждались, что четыре-пять процентов детского населения Земли, детей школьного возраста, болевших психическими расстройствами (мы назвали эту группу «Число «М»), медленно, но верно превратились в одиннадцать процентов и что рост этот продолжается. Он сопровождался одновременным ростом количества Баз, появлением все большего числа Посредников и расширением всей структуры явлений, связанных с Арендой… Общество превращается в скотоводческую ферму, на которой людей выращивают и приспосабливают к какой-то неведомой и непредставимой функции, но самим людям это безразлично.

Несколько лет я с ужасом гнал от себя одну мысль и гоню ее даже сейчас, когда, собственно, уже наплевать, что я там думаю. Она чудовищно проста.

Похоже, никаких Арендаторов нет.

Кривляясь и хихикая, человечество подвело себя к мигу, когда самозапустился космический, планетарный или биологический механизм, крутящий эту пошлую и необъяснимо бессвязную канитель, создающий услужающих зомби и обреченных, но неведомо откуда все возникающих террористов, несчастных безумных детей, становящихся разумными только затем, чтобы с ледяным недоумением поглядеть на своих родителей, остервенелых полицейских, которые защищают и хранят всю эту бешеную систему самопожирания тварей, и посейчас еще напоминающих людей. Не хватает лишь массовой репродукции мопассановской Матери Уродов. Сколько просуществует и во что выродится этот порядок, с какой целью он возник, не знаю и не могу предположить. Но сейчас он оставляет лишь тоскливый ужас.

Все больше людей не могут представить себе жизни без того дарового благополучия, которое они получают, обслуживая эту дробилку или подкидывая в нее своих детей. Ценности прежнего мира больше не имеют никакого значения, и нет таких антикварных лавок, где их бы оценили заново. Работают какие-то невидимые рога изобилия, дающие миллиардам филистеров что угодно и больше того, если их дети Арендованы, — прочее их не заботит. Одна политическая сволочь недавно во всеуслышание провизжала, что Аренда сняла с человечества экономическое бремя содержания и лечения этих детей. О жалости, сочувствии, терпении он ничего не сказал, да и откуда ему знать такие слова. Говорят, сразу после этого его прикончили — не успел получить косточку за верность. Мой друг, талантливый исследователь, пытается сейчас обнаружить фактор, повышающий число «М», выяснить его природу и, если возможно, цель его появления; Андрей настолько лихорадочно увлечен этой проблемой, что, видимо, еще какое-то время останется тут. Если на него не накатит. Но пока он живет этой страстью. Во мне же не осталось ничего, даже гнева.