«Если», 2002 № 10 - Роберт Хейсти

Мне пришлось сделать вид, будто я целиком поглощена настройкой пульта, чтоб только не смотреть в глаза шефа. Теперь тайное слишком быстро становится явным, поэтому я ответила уклончиво:

«Вы же помните, Геннадий Андреевич. Я вышла из кабинета раньше вас, и никакого диска у меня в тот момент не было».

«Да, я помню, — сказал Боровой и рассеянно потер брови. — Просто странно: куда он мог деться? Ладно, не бери в голову, готовься к эфиру. Диск мы найдем, не беспокойся».

Словом, больше напугал, чем обнадежил.

И тут в третий раз за ночь меня посетило ощущение неполного контроля над собственным телом. На этот раз меня подвел язык.

«Погодите! — сказала я. — А Фрайденталь? Он же ушел не так давно. И я не уверена, но мне показалось, в руке у него было что-то, похожее на диск».

Шеф обернулся, уточнил:

«Вы уверены?»

«Нет, я же сказала. Но мне показалось».

Боровой с сомнением прищурился на меня, пробормотал: «Странно. Очень странно» — и ушел, ничего больше не добавив. А я поднялась с кресла, подошла к двери и плотно прикрыла ее за ним — зеленой рукой!

Но почему? Да, я солгала, но откуда взялся этот чудовищный зеленый цвет?

Или арбитр зазевался и по ошибке показал не ту карточку? О, вот кого бы я без раздумий пустила на «Сейвгард» и «Камею»!

Когда это случилось, я жутко испугалась, и это еще мягко сказано. Хуже всего, что я не представляла себе, как буду объясняться с тобой. Особенно после сцены, которую закатила вчера утром. К тому же времени на принятие решения было катастрофически мало — всего четыре с половиной минуты, пока не кончится реклама. Одно я знала точно — оставаться и дальше в студии я не могла.

Хорошо, что паника не до конца парализовала мой мозг, и я догадалась позвонить Сережке. Ты его знаешь, он у нас отвечает за выпуски новостей. Несколько раз мне приходилось отдуваться за него в эфире, и я решила, что настал удачный момент отплатить добром за добро.

«Выручай, — попросила я, когда Сережка снял трубку. — Прикрой блоком».

«Циничная, ты тронулась? — ласково спросил он, а у самого голос хриплый, сонный. — Каким блоком? У меня эфир в шесть утра! Мне сегодня «Побудку» начинать».

«У тебя устаревшая информация, — сообщила я. — Твой эфир через две минуты».

«Ха-ха! — Он попытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся.

— За две минуты я из Скунсова до вас не доберусь».

«И не надо, — успокоила я. — Ты по телефону. Какие-нибудь новости».

«Какие новости… в два часа ночи?»

«Ночные! Просто потяни время. — Я взмолилась: — Ну пожалуйста!»

«До скольки?»

«До скольки сможешь».

«Сумасшедшая! А ты?»

«А я отступаю. Прикрывай отход. Все, готовность одна-двадцать четыре. Можешь пока прокашляться».

Я вывела сигнал с телефона на пульт и выставила на таймере минутную задержку. Сняла со стены подарочную шляпу, чтобы хоть чуть-чуть прикрыть лицо. Ну, а потом, как настоящая партизанка, вдоль стеночки, через железный занавес — и мимо лифта, по темной лестнице — на улицу.

А там ночь, машин почти нет. Первые два таксиста от меня сразу шарахнулись, третий — когда дорогу стала объяснять. «Там до поворота, говорю, мимо кладбища…» У меня ведь даже зубы — вот, посмотри… Саш, ты что?!

Саш!!! Прости меня!

Жалкое, должно быть, жуткое и жалкое зрелище. Я отвернулся и пробормотал, уткнувшись лицом в дверной косяк:

— За что, глупая? За что простить?

— Не знаю, — призналась она. — Но отчего-то же ты плачешь. Я не помню, чтобы ты раньше плакал…

Да, это правда, я давно научился не плакать от боли, обиды или жалости к себе. А вот теперь почему-то не мог остановить поток стыдных, горячих слез.

— Ну, тогда почему? — допытывалась Маришка.

Я знал, почему. Но разве об этом можно сказать словами? Пожалуй, можно, хватило бы и семи слов, а именно: «Господи», «как», «же», «я», «боюсь», «тебя», «потерять» — и трех восклицательных знаков для ровного счета. Но разве можно повторить их вслух? У меня не хватило решимости.

— Прости, пожалуйста, прости… — повторяла она, легонько бодая меня в плечо повинной головой.

— Прощаю, — рассмеялся я. Она непроизвольно бросила взгляд на свою руку, и я быстро добавил: — Но превратить тебя из лягушки обратно в царевну, боюсь, не в моей компетенции.

— Почему?

— Просить прощения имеет смысл лишь у того, перед кем согрешил, — повторил я слова Игната Валерьева. — А передо мной ты, слава Богу, чиста.

— У кого это, — напряглась Маришка, — я должна просить прощения?

— Давай попробуем разобраться. Если я правильно понял, твоя первая ошибка — то, что ты взяла без спросу диск из директорского сейфа. То есть, называя вещи своими именами, украла.

— Ничего подобного! — возмутилась она. — Я же только на время!..

— Все воры в конечном счете берут на время. Даже те, кто надеется жить вечно.

— Придется объясняться с Геннадием Андреевичем?

— Да, перед Боровым надо будет извиниться, а диск — вернуть. Где он, кстати?

— Подозреваю, в сумочке, на спинке моего студийного кресла. Теперь уже, наверное, бывшего моего.

— Не сгущай краски, — неудачно пошутил я. — Ты же не эквилибристка. Для тебя один раз оступиться — не смертельно. Но скорее всего… — Я внимательно изучил Маришкино лицо. — Да, сегодня ты оступилась трижды. Простое сочетание оранжевого и синего такого эффекта не дает. Сначала оранжевый надо разбавить желтым.

— В смысле?

— Зависть, — сказал я. — Помнишь, ты первая сказала, что у зависти цвет одуванчика?

Но Маришку не вдохновила моя ирония.

— Зависть к кому? — спросила она, и по тону вопроса стало ясно, что Маришка сама прекрасно понимает, к кому, только не хочет признаться. — К Фрайденталю?! И перед ним извиняться? — Маришка поджала губы, и мне пришлось отвернуться: зрелище не для слабонервных. — Ой, извини.

— Вот-вот. То же самое скажешь Максиму, только не забудь: искренне!

— О’кей, — вздохнула Маришка. — Попробую.

— Ну, а с третьим цветом все ясно. Лжесвидетельство. Хотя не вполне понятно, перед кем за него каяться: тем, кто был введен в заблуждение, или тем, кого оболгали. Знаешь, что? На твоем месте я извинился бы перед обоими.

— Угу. — Узкие плечи опустились. — А по телефону можно?

— Нет. Не думаю. Придется лично.

— Но как я доберусь до работы — такая? Еще одной пешей прогулки я не выдержу. Таксисты от меня шарахаются, хоть сто баксов показывай. Разве что слепой повезет, но на нем я сама не поеду.

— А на зрячем, но не очень трезвом? — спросил я. — Поедешь?

— Ну… — Маришка задумалась. — Смотря кого ты имеешь в виду.