«Если», 2002 № 10 - Роберт Хейсти

— К цвету, — скаламбурил я. — Был такой слоган у фирмы «Эпсон»: «Сделай свой мир цветным!» Только, боюсь, никто за мной не поведется. Опять же непонятно, в какую сторону вести.

— Вопрос даже не в этом.

— А в чем?

Бешеный кролик игриво подмигнул и спросил:

— Кто идет за «Клинским»?

— Сегодня, — ответил я, — самый фиолетовый!

И исступленно захихикал, глядя, как торопливо Пашка осматривает свои конечности, только что с табуретки не свалился от смеха.

В час тридцать снова включилась магнитола. Однако вместо родного голоса мне предложили прослушать блок рекламы. Потом еще раз. И еще.

Должно быть, один и тот же блок повторили пять раз подряд, поскольку Пашка четырежды спрашивал у меня:

— Шурик, а у тебя бывает дежа вю?

Потом реклама закончилась, и я целую минуту был счастлив. В динамиках было тихо, лишь время от времени что-то негромко дзинькало. Затем магнитола ожила, но вместо обычного Маришкиного «А вот и я!» эфир заполнил суровый и заспанный мужской голос.

— Ночные новости, — объявил он. — Экстренный выпуск. — И смолк.

Я напрягся. Таким вступлением и интонациями можно довести нервного слушателя не хуже, чем внеплановым «Лебединым озером».

— В студии Сергей Дежнев, — вновь заговорил диктор. Повторил для слабослышащих: — Ночные новости. Экстренный выпуск. — И вдруг выдал: — Ночь, господа! — Пауза. — Пора любви и отдыха от трудовых будней. — Пауза. — Московское время. — Пауза. — Один час сорок две минуты. — Пауза. — Что в сумме составляет… — Продолжительная пауза. — Нет, уже сорок три минуты.

На этот раз Пашка без лишних слов протянул руку к пульту, прерывая экстренный выпуск новостей.

— Нельзя, — с осуждением сказал он, — пить на работе.

— А за рулем? — спросил я. — Можно?

— И за рулем нельзя, — ответил Пашка, протягивая мне пустую кружку.

Я со вздохом плеснул в нее немного из бутылки и напомнил:

— Только закусывай. У тебя же мероприятие — не забыл?

Выпроводил я его только в начале третьего.

— Напомни, чья завтра очередь звонить в семь утра? — спросил он перед уходом.

— Твоя, естественно. Мне по своей воле в такую рань не подняться, — ответил я и… не обманул, конечно, но здорово ошибся.

Потому что без четверти семь меня разбудил звонок в дверь. Пятый или шестой; на предыдущие я не отреагировал, посчитав их продолжением сна.

Босиком прошлепал в прихожую, прищурившись, поглядел в глазок… и убедился, что все еще сплю и вижу кошмар, навеянный прослушанной на ночь сказкой.

«Красная Шапочка!» — вспомнил я, глядя на причудливый головной убор, целиком закрывающий вид на лестничную клетку. Но, приглядевшись, понял, что ошибся. Она просто не была красной, громоздкая соломенная шляпа с кожаным ободком вокруг тульи.

— Кто там?

— Это я, — донесся из-под шляпы знакомый голос.

— А чего сама не открыла? — проворчал я, отворяя дверь.

— Я сумочку свою где-то… — сказала Маришка, шагнула в прихожую и прислонилась к стене, как будто этот единственный шаг отнял у нее все силы. Стянула перчатки, сняла идиотское сомбреро с целиком закрывающими лицо полями…

И тут уж я прислонился к стенке — так что теперь мы стояли друг напротив друга, как часовые по обе стороны от распахнутой двери — и не сполз на пол только потому, что вовремя уперся ногой в полочку для обуви.

Господи, подумал я, какой интенсивный цвет!

Ее кожа и волосы были не бледно-зеленые, не цвета сельдерея или осинового листа, не мятные, салатовые или бамбуковые. Из тех полутора десятков оттенков зеленого, которые обязан знать и различать уважающий себя дизайнер, к ним ближе всего был изумрудный, возможно, даже малахитовый.

Короче говоря, они были очень насыщенного, не просто зеленого, а ТЕМНО- и вместе с тем ЯРКО-зеленого цвета! И я не знаю, чем и как долго надо заниматься, чтобы добиться такой интенсивности!

«Убью, — с отчаянным спокойствием подумал я. — Вот сейчас покраснею и убью».

— Что же мне теперь делать? — спросила Маришка и подняла на меня глаза — зеленые от природы, а теперь позеленевшие до белков, в которых стояли слезы.

— Это зависит, — сказал я, — от того, что ты делала до этого.

— Я расскажу, — пообещала она. — Я все расскажу.

И рассказала.

Из-за этого нового ведущего с именем пулемета эфирная сетка поехала, как дешевый чулок. Первое время я просто не находила, чем себя занять…

(Но ты ведь нашла, не так ли? В конце концов ты нашла?)

Сначала мы недолго посидели с Антошкой в курилке, поболтали о том о сем, пока он не начал менять цвет. Потом позвонила тебе, немного успокоилась. Минут десять просто пошлялась по коридору. Да и не хотелось ни с кем общаться после того, что случилось с Антошкой. Такое странное чувство: брожу неприкаянная и до кого ни дотронусь, с кем ни заговорю, у того возникают проблемы. Совсем как смерть, только без косы…

Потом меня неожиданно вызвал к себе Боровой. Я, честно сказать, не предполагала, что он в такое время может быть на работе. Я спросила его: что за дела? Почему я должна выходить в пол второго, когда весь нормальный контингент уже выпал в осадок, остались одни отморозки? Не в таких, конечно, выражениях — мне приходится теперь очень тщательно выбирать слова, — но спросила.

Но Боровой был готов к разговору. Мы побеседовали про рейтинг, про мое поведение во время последнего эфира. Он сказал: у каждого из нас есть множество личных проблем, но лучше бы вы, Марина, являясь на рабочее место, оставляли их за порогом. Наконец признался, что основной причиной перестановок стал сам Фрайденталь. Он просто объявил, что будет выходить в эфир в полночь, поскольку все остальное его время занимают другие проекты.

Развел руками: ну не мог же я ему отказать!.. «Зато…» — сказал он и с хитрой улыбкой полез в сейф.

Я думала, бутылку коньяку достанет или что-то вроде, но вместо этого он показал мне диск «Ораликов». Новый! Еще нераспечатанный. Представляешь? Я в самом деле чуть было не оттаяла. Дал подержать в руках, поглазеть на обложку, но когда я попросила послушать, забрал назад.

«Через три дня, — пообещал. — У нас договор, понимаешь? Первого апреля пробная партия диска уйдет на рынок, одновременно три станции, включая нашу, запустят его в ротацию. Раньше — нельзя».

Я взмолилась: «Ну пожалуйста! Не на студийном оборудовании, на обычном плейере. Разочек…» Но он только повторил: «Нельзя. Невозможно» — и бросил диск обратно в сейф.

Когда я вышла из кабинета, Боровой вышел тоже, практически следом. Даже дверь не закрыл, так спешил куда-то. Времени на то, чтобы запереть сейф, у него, по идее, тоже не было.