Мустанг и Чика. Черновик. - Макс Ливнев

Короче, разговор не удался: — Раз ты — пионер, то проявляй энтузиазм. Поменьше кудахчи, побольше несись золотыми яйцами. Пеструшка ты, или Ряба, ети их мать! Ладно, дядя! Построю тебе савецкий виа. Сам виноват. Довыпендривался, докудахтался, индюк я беременный. Придется включать обратную тягу и лечить родственника от излишних хотелок.

Придя к определенности, даже облегченно улыбнулся и смиренно принялся дальше обсуждать схемы действий будущей производственной единицы, осторожно сбрасывая основные мероприятия на собеседника. Так, регистрация программы концертов в комитете культуры при облисполкоме ляжет на плечи Шумилова. Решили также, что виа будет числиться, как одно из подразделений дворца культуры и спорта «Березовая Роща» со штатным расписанием и с зарплатами по официальным расценкам. Как будет называться? Да также и будет. Решили под мою улыбку больного челюстным параличом.

На этом неприятные сюрпризы для меня не кончались. По трудовому законодательству, работать с четырнадцати лет разрешалось только в исключительных случаях и с прохождением туевой тучи всяких контролирующих комиссий и ведомств. Так что решено брать на ставки только парней старше шестнадцати лет, причем ставки придется обязательно заполнять, иначе сократят. Понятно, что мне светит удовлетворяться только морально, потому что ставку художественного руководителя решено передать какому-то дядиному знакомому, скорее всего далекому от музыки. Видя пасмурное выражение моей морды, дядя решил утешить тем, что всегда готов выделить для меня нужную сумму, конечно, в разумных пределах.

Перед тем как лечь спать, решаю позвонить в больницу и узнать все насчет Сергея. По справочнику набрал больничный общий номер. Пять поворотов диском и долгие гудки. Наконец, женский голос сонно отозвался. Вежливо поинтересовался состоянием больного Скворцова. Какое-то время в трубке раздавался бумажный шелест, закончившийся равнодушным ответом:

— Все в порядке с твоим Скворцовым. Идет на поправку.

— Спасибо вам, милая девушка! — горячо поблагодарил ее, и даже поцеловал трубку.

Советская медицина все-таки не хрен в огороде. Это нечто с чем-то! Ладно, пора на боковую. Вовка лежит ко мне спиной и посапывает. Хватило вампирюге сегодняшних впечатлений. Кстати, что там с его здоровьишком?

Даже на сканирование организма пацана уходили силы. Будто бы внутри у него располагалась энергетическая «черная дыра». Наконец я подобрал нужную комбинацию эмоций и увидел это.

До чего же хитрая бестия! Приспособилась к совместной жизни с Медиком настолько, что почти сливалась с естественным энергетическим фоном организма. И еще, она чувствовала меня и боялась. Мало того, она угрожала, что повредит жизненные органы хозяина, если ее побеспокоят. Надеюсь, что я правильно воспринял эмоциональное послание паразита.

Бедный Вовик! Теперь понятно твое бармаглотство и отставание в развитии, твое быстрое уставание от физических нагрузок и плохая память. А я — придурок — еще и подсмеивался порой над тобой. Этот червяк вроде как мысли умеет посылать. Надо же, а в книгах написано, что у паразитов все органы, кроме держательных и пищеварительных, атрофированы. Видимо у них, как и в человеческом обществе, чтобы сохранить паразитское положение нужно порой мозги включать.

От вовкиных проблем перешел мыслями к проблемам новоприобретенного друга Сергея. Чего-то мой бравый разведчик давно свою призрачную морду не кажет? Понятно, что деликатничал и не хотел мешать моим кутежам по Рощам Березовым.

Призрак обрадовал подвижками в уголовном деле. Бриль с огромным желанием согласился сотрудничать против Панка и показать те места, где можно найти отпечатки пальцев подельников убийцы. И еще, главарь забрал у жертвы стильные запонки и позолоченную ручку. Эти вещи запросто могли помнить мать убитого и работницы кафе. Плохой новостью оказалось то, что сам Панок исчез куда-то. Дедок пообещал предпринять по своим каналам все усилия и разыскать мерзавца. На этой обнадеживающей ноте я отдался Морфею.

Утром я был бесцеремонно разбужен Вовкой. Это монстрище, повинуясь позывам в туалет, лезло через меня сонносопящим слонопотамом и истоптало всего своими копытами. Я высунул ногу из-под одеяла, чтобы отвесить возмутителю моего спокойствия дружеское приветствие. Последовал вопль с модуляциями, нехарактерными для моего другана. Я высунулся весь и охренел. Метаморфозы моей внешности продолжились. Кожа сильно потемнела, приобретя темно-коричневый цвет, а в некоторых местах ссохлась и сморщинилась до чешуйчатости, став просто черной. Итак, я превратился в арабистого жителя пустынь, типа туарега, на полпути к негру. Доэкспериментировался, млин! Помахал охреневшему Медику лапкой, дружески спросив:

— Как дела?

Надо же успокоить мальца и показать, что кое-что человеческое во мне осталось, и сразу кушать его не стану.

— Т-т-ты чего?

Сакраментальный вопрос. Только как на него ответить?

— Чертенею все больше, сам видишь… А ты не верил. Следующим этапом рога полезут.

— Чертей не бывает! — неуверенно выдал Медик.

— Значит, меня нет… — грустно констатировал я.

Собеседник, издав неопределенный звук, исчез в направлении туалета. Надо вставать. Стрелки на настенных часах показывали десять без пяти минут и, кроме того, из кухни доносились вкуснющие запахи очередного кулинарного шедевра тети Эммы.

В зеркале туалета долго разглядывал свою мордень. Милое личико арабчонка портили черные проплешины пергаментной кожи. Зато какой ослепительной белизной сияла улыбка. Чем-то на Боба Марли физиономией смахивал. Может быть, замутить какой-нибудь негритянский музон под соусом протеста против угнетения американским империализмом свободолюбивых негров. Марли регги бацал, но реп все-таки круче. Все будут сочувствовать, слезу пускать. Брежнев проникнется, приблизит к себе и сразу же орден Ленина вручит с поцелуями и мерседесом за вклад в дело мира и прогресса. Моя впечатлительная натура живо воспроизвела эту жуткую сцену лобзания меня генсеком до глубокого засоса, с непередаваемыми тактильными и прочими ощущениями.

— Не-е-е-е-т! — взвизгнул я фальцетом изо всех сил, вырываясь из медвежьих объятий лидера нации.

Не осознавая себя, бью кулаком в лицо дорогого Ильича и с ужасом наблюдаю, как его вставная челюсть отлетает и взмывает под потолок к люстрам, а престарелые соратники пытаются поймать ее зубами, как собаки ловят тарелочку во фрисби.

«Все, мне — конец! Десять лет строгого расстрела» — лихорадочно соображаю, обливаясь потом, — Но, самое обидное, что сейчас орден отберут и мерседес не дадут.