«Если», 2002 № 10 - Роберт Хейсти

Я бросил взгляд на часы и попробовал порассуждать вслух.

— В такую рань? Значит, ночные клубы уже закрыты. В казино полным ходом идет подсчет фишек. В ресторанах — только манная каша с бутербродами. А как насчет оздоровительной утренней прогулки в парке? Можно в кроссовках.

Красота поникла. Обреченно подсела к столу, протянула руку за огромной, явно запрещенной Женевской конвенцией ложкой.

— У тебя помада на губах, — напомнил я.

— Теперь уже не важно. — Грудь под тонкой водолазкой приподнялась в глубоком вздохе.

И все-таки она беспокоилась о накрашенных губах и потому, поднося ложку ко рту, устрашающе широко разевала рот, как будто, прежде чем съесть несчастный творог, хотела хорошенько его напугать.

Да уж, судя по времени, затраченному на укладку и макияж, простой прогулкой в парке она сейчас не удовлетворится. Я притворно вздохнул. Если красота требует жертв, то лучше, не споря, выполнить ее требования. Иначе кто потом спасет мир?

— Может, в кино? Кажется, в киноцентре на Синей Бубне будет что-то интересное. В двенадцать тридцать. То есть…

Она посмотрела на часы и закончила:

— Надо спешить.

— Ага! — Я кивнул и оторопело поглядел на тарелку с… теперь уже из-под творога.

— Ничего, — облизав ложку, успокоила меня Маришка. — Покидать стол следует с чувством легкого истощения.

Рядом с остановкой скользили по тонкой ледяной корочке воробьи, от холода молчаливые и похожие на клубки шерсти. Мы пропустили один пустой автобус и влезли в переполненную маршрутку, рассудив, что время в данном случае важнее комфорта. Расселись кое-как, заняв вдвоем полтора места; поехали.

Мое внимание привлек листок бумаги, свисающий с потолка кабины. УВАЖАЕМЫЕ ПАССАЖИРЫ! — призывал текст. — ВОДИТЕЛЬ ГЛУХОЙ! ОБ ОСТАНОВКАХ СООБЩАЙТЕ ГРОМКО И ЗАРАНЕЕ. Слово «глухой» было подчеркнуто маркером, на редкость неровной чертой. Должно быть, у него и со зрением не все в порядке, подумал я, усмехнулся и только после этого перевел взгляд на пассажирку, сидящую напротив.

И некоторое время недоумевал: что привлекло меня в ней? Ну молодая, ну симпатичная — девочка-студентка в черном шерстяном пальто. На плече рюкзачок, на коленях — раскрытая книжка. Но все это — еще не повод неприкрыто пялиться на нее вот уже вторую минуту!

В конце концов до меня дошло, что так гипнотически притягивает мой взгляд — прическа незнакомки! Ее волосы удивительны: неопределенного цвета, то ли темные, то ли каштановые, они струятся по плечу, по черной шерсти пальто, вниз, к коленям, и один особенно любопытный локон близоруко скользит по раскрытой странице.

Зачем?.. Тоскливо заныла, казалось бы, давно затянувшаяся рана. Зачем Маришка остригла волосы?

То есть, разумеется, я отлично помню оба ее аргумента. Во-первых, шампунь, которого уходило по полфлакона через день. А во-вторых, такой длины волосы не вязались с имиджем популярного диджея. Она ведь ведет не только программы на радио, но время от времени и дискотеки в клубах.

Не поворачивая головы, я посмотрел на Маришкино отражение в зеркальце водителя. Короткая челка, не доходящая до бровей, аккуратно простриженные лакуны вокруг ушей. Маришка поймала мой изучающий взгляд, преломила и отразила в вопросительном: «У?».

«Нет, ничего», — я покачал головой и опустил глаза, скрывая следующую мысль. Скучать по тебе, когда тебя нет, легко и естественно. И стократ мучительнее тосковать по тебе, когда ты рядом!

Сидящая напротив девушка пошевелилась. Взгляд ее остался прикован к книжным страницам, но переменилось положение ног, и теперь в разрезе пальто я мог видеть левую ногу, от колена и ниже, скрестившуюся с правой, зацепившуюся за нее мыском сапожка. И я, хоть отдавал себе отчет, что пялиться на посторонние женские ноги еще неприличнее, чем на прическу и лицо, не в силах был наступить на хвост собственной мысли.

Кстати, и ноги у них очень похожи, Маришкины и этой девушки. На первый взгляд.

Я скосил глаза вниз, но на Маришке по случаю ветреной погоды был надет длинный плащ, а под ним джинсы, так что детальное сравнение я отложил на потом, удовольствовавшись пока тем примерным результатом, который подсказывала мне память. А помню я многое…

Удар острым локтем в бок — средство, на мой взгляд, слишком радикальное. Но действенное; оно мгновенно вывело меня из задумчивости. Я моргнул, чтобы сфокусировать взгляд, и вернулся из прошлого сентиментальных воспоминаний в настоящее.

Мало-помалу окружающая реальность обрела четкость. Судя по виду за окном, до «Тополево-Кленова» нам оставалось еще минут пять. Зачем было толкаться? Разве что Маришка задела меня случайно, спросонок.

— Ты чего? — спросил я.

— Я?! — негодующе прошипела Маришка. — Это я чего?!

Тем временем объект моего интереса, длинноволосая и длинноногая студентка, отложив книжку, нагнулась вперед и сочувственно спросила:

— Вам плохо?

Однако какой приятный тембр. В растерянности повернулся к ней.

— Пока нет, — ответила за меня Маришка деревянным голосом. — Но сейчас будет.

И я заработал второй удар в бок.

— Нам пора, — сказала она. — Быстро! — Почти закричала: — Остановите здесь!

Глухой водитель сбавил ход и обернулся.

— Прям здесь?

— Да.

Я выбрался на заиндевелый газон, отошел от маршрутки шага на три — и не успел обернуться. Поскольку внезапно получил удар в спину, не сильный, но неожиданный. Я резко развернулся и как раз успел перехватить в движении два сжатых кулачка, уже занесенные для нового удара.

— Да что с тобой? — воскликнул в недоумении.

— Со мной? — Маришка тоже кричала, и оттого, что старалась делать это негромко, не привлекая лишнего внимания, голос ее звучал особенно страшно. — Со мной? — И вдруг: — Пр-р-релюбодей! Возжелал, да? — Гнев кривил ее губы и искал выхода.

— Ерунда какая! — начал я и, еще не договорив, понял, что нет, не совсем ерунда, потому что руки… мои собственные руки, которыми я удерживал Маришку, сейчас казались чужими. Руками инопланетянина, злобного похитителя земных девушек.

— И все равно ерунда, — упорствовал я, не успев как следует испугаться. — За возжелание желтеют, а я…

— Возжелал, — с угрюмым удовлетворением констатировала Маришка и перестала бесноваться. — Желтыми становятся, когда желают что-то чужое. А эта пигалица — явно ничья, своя собственная. И двигала тобой не зависть, а банальная похоть. Думаешь, я не заметила, как ты на нее пялился? Заметила… Сначала раздел взглядом, потом снова одел — в невесомое кружевное или наоборот в скрипучую кожаную сбрую, что уж там тебе ближе.