«Если», 2002 № 10 - Роберт Хейсти

В это время еще один самолет, начисто лишенный системы шумопонижения, стал заходить на посадку прямо над крышей писательского дома. Чтобы перекричать его, мне пришлось повысить голос. Это прибавило мне уверенности…

Этот «обреченный на память», этот уникум, способный, если не врет, процитировать целиком первую главу «Евгения Онегина» или, на выбор, перечислить названия более чем восьмидесяти сект и деструктивных культов, действующих на территории Московской области, — даже он не смог запомнить имя-отчество доброго самаритянина. Впрочем, писатель про себя именовал его «сектоидом», лидером секты.

— Если бы я был не фантастом, а мистиком, я предположил бы, что нам всем отвели глаза, — сказал Игнат, комментируя странный факт коллективной забывчивости.

Он выслушал мой рассказ с серьезным лицом, почти не перебивая. Спросил только, какие конкретно слова произнесла Маришка на мосту непосредственно перед «обесцвечиванием» (в этом месте писатель не то чтобы усмехнулся, но как-то странно дернул щекой), а сцену посинения уборщицы мне пришлось повторять дважды.

— Так значит, глаза тоже… — задумчиво произнес Игнат. — Вспомни, — попросил он, — она не пыталась как-то оправдаться, извиниться перед вами?

— Нет. — Я напряг память. — Только «уйдите» кричала. Умоляла оставить в покое.

— Глупо… — вздохнул писатель. — До сих пор, наверное, прячется в своей каморке, как крыса Шушера. Или, дождавшись темноты, добралась до дома и теперь рыщет по Москве в костюме джедая, разыскивает вас повсюду.

— Почему джедая? — не понял я.

— Чтоб лицо спрятать и руки.

Видение сгорбленной фигуры в черном плаще с низко надвинутым капюшоном явилось мне в кружочке остывшего чая. Фигура медленно ковыляла, опираясь на рукоять светового меча, черные провалы глазниц шарили по сторонам, выискивая кого-то… Я помешал ложечкой в чашке, прогоняя жутковатое наваждение.

— Да ну, — усомнился я. — Чего ей прятаться? У Маришки вот минут за двадцать все прошло… И бабулька эта… Божий василек… тоже небось давно оклемалась. Зачем ей нас разыскивать?

Игнат покачал головой.

— Время здесь ни при чем. Двадцать минут или сорок лет — без разницы… Ты хорошо помнишь, что сектоид рассказывал об очищении?

— Организма? — уточнил я и признался: — Нет. Плохо помню.

— Не организма, а души. Это тебе не мантра рэйкистов, избавляющая от запора: «Я легко и непринужденно расстаюсь с тем, что мне больше не нужно», — процитировал писатель. — Это всерьез… Очищение через покаяние. Покаяние и прощение.

— Ты хочешь сказать, что старушка…

Писательские усы весело встопорщились.

— Будет теперь гоняться за вами, как пиковая дама за Германном. Копирайт — Пушкин. И не успокоится, пока один из вас — вернее всего, тот, кто задал вопрос про сектоида и услышал в ответ неправду — не скажет ей: «Ладно, бабуль, прощаю! С кем не бывает…» В метро будет подстерегать, в подъезде под дверью стоять, по ночам сниться… — Игната явно забавляла ситуация.

А вот мне внезапно стало не смешно. Вспомнился вчерашний дурацкий сон, в котором синие губы тоскливо шептали: «Отпусти, сними с души грех», наполнился мрачным смыслом.

— Уже… — сказал я. — Уже снится. Но почему мне? Нам… Мало, что ли, других людей? Подойди к любому на улице, попроси прощения… К доброму самаритянину, например.

— Вот тут ты прав, — заметил Игнат. — Не во всем, разумеется, но в том, что касается сектоида. Уборщица несомненно знает его лучше, чем пыталась показать, это у нее на лице написано. Не исключено, что как раз сейчас она собирается нажаловаться своему наставнику на трех молодых людей, которые довели старую до греха и бросили. На твоем месте, имей я нужные связи, я попробовал бы проследить за ней.

Под нужными связями, надо полагать, Игнат подразумевал Пал Михалыча. Ну-ну… Я буквально услышал объявление, передаваемое по «громкой связи». «Внимание, всем постам! Задержать синюю старушку. Повторяю…»

— Не знаю, возможно, у сектоида, которого ты называешь самаритянином, в этом плане больше возможностей, чем у простых смертных, другой, так сказать level of experience, — размышлял Игнат. — Но во-обще-то прощать должен именно тот, кого обидели. И каяться имеет смысл лишь перед ним, таковы правила.

Сектоид… experience… правила… Я позволил себе осторожный упрек:

— Ты говоришь обо всем этом, как о какой-нибудь компьютерной игре!

— Естественно, — спокойно реагировал Игнат. — Что еще, по-твоему, представляет собой наша жизнь? — Он с намеком развернулся вполоборота и по-совиному подмигнул.

— Легко считать жизнь игрой, сидя в безопасности на трибуне, попивая пиво.

— Отчего же на трибуне? — В серых глазах писателя вспыхнули огоньки, но отнюдь не веселья. — Мы оба были там, — строго сказал он. — Слушали проповедь, благоразумно воздерживались от угощения, шевелили большим пальцем ноги в ботинке, чтобы не поддаться гипнозу. И тем не менее оказались на игровом поле. Оба — я и ты. Разница лишь в том, что я уже отбил свой первый мяч, а ты еще не дождался паса.

— Первый мяч?

Игнат ответил не сразу. Сначала он встал и, сделав два шага к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. По взлетному полю весенней непроснувшейся мухой полз самолет — медленно, безнадежно, как будто и не надеясь взлететь. Не думаю, что Игнат видел его. Мне кажется, в тот момент он не замечал ничего, кроме собственных мыслей.

Писатель еще не раскрыл рта, а мне уже заранее не нравилось то, что он собирается сказать. Хотелось заткнуть пальцами уши, или спросить Игната о его творческих планах, или даже встать и уйти, потому что было что-то в его расслабленной позе и в том, как настойчиво он подчеркнул это «я и ты» — что-то, внушающее беспокойство. Некая обреченность…

— В понедельник я поднялся ни свет ни заря, чтобы отвезти рукопись в издательство, — поведал писатель. — Мысль была: если вдруг не обломится, получится неплохой подарок самому себе на день рождения.

Нет, что ты, не настолько я оперативен. Рукопись все та же, это издательство другое.

Одним словом, встал, чаю выпил, проник в автобус. Проехал минут двадцать — и тут через два человека от меня началось какое-то шебуршение. Я шею вывернул, смотрю — деду одному плохо стало: глаза закрыл, за грудь держится. Его, конечно, сразу усадили, сгрудились вокруг. Бросились открывать окна, чуть не повылавливали от усердия, сразу холодно стало, как в реанимации. Советы наперебой дают, «Есть здесь врач?» выкрикивают, пенсионерки по сумкам шарят валидол с нитроглицерином. Я не вмешиваюсь, медицинского образования у меня нет, сердечных капель тоже, стою на месте, не увеличиваю сутолоку. Справились без меня: дали две таблетки под язык, немного успокоились. Дед глаза открыл, оклемался. Толпа отхлынула, распределилась ровнее, снова стало тесно. Через полчаса дотряслись до «Северо-восточной».