Быстрые сны - Зиновий Юрьев

Девушка теперь смотрела на сержанта с большей симпатией. Все-таки полиция поближе к норковым шубкам, подумал Поттер. По крайней мере к краденым.

– Вы меня не совсем поняли, мисс. Не покупал ли кто-нибудь две линейки сразу, как я?

– Не-ет, – с сожалением протянула девушка.

– Точно?

– Точно. Я б запомнила. Металлическая линейка – это не такая вещь, чтоб их сразу по нескольку штук покупали.

– А вы все время одна в магазине?

– Да, мать больна. Когда она здорова, мы с ней меняемся. Магазин принадлежит матери…

– Спасибо, – сказал Поттер и направился к выходу.

– А линейки? – спросила девушка. – Вы их возьмете?

– Давайте, – вздохнул Поттер и протянул деньги.

Второй магазин был больше, наряднее и богаче. На стенах висели две яркие рекламы карманных калькуляторов. На одной из них блондинка неземной красоты извлекала на калькуляторе, судя по подписи, корень. При этом на лице ее было написано такое блаженство, что каждому ребенку сразу же становилось ясно: без карманного калькулятора «Эйч-пи» человек счастливым, красивым и преуспевающим быть не может, не говоря уж о невозможности быстро извлекать корни.

Поттер подошел к продавцу с сонными глазами и, испытывая стыд, что не покупает себе калькулятора «Эйч-пи», спросил, есть ли в магазине металлические линейки.

– Вот такие, – добавил он, показывая продавцу линейку, купленную в первом магазине.

Продавец несколько раз моргнул, пытаясь проснуться, внимательно посмотрел на линейку, потом на Поттера и надолго задумался. Похоже было, он решал, не вложить ли ему все свои сбережения в металлические линейки, раз они начинают пользоваться таким спросом. Очевидно, ни к какому твердому выводу он не пришел и сказал, что линейки есть.

– Я из полиции, – сказал Поттер и положил локти на прилавок.

– Слушаю, – наклонился к нему продавец. Он уже совсем проснулся.

– Я хотел у вас узнать, не покупал ли кто-нибудь в течение последней недели или двух такие линейки. Причем две сразу.

– Две?

– Да.

– Сразу?

– Да.

– Гм… Интересно. Вот вы спрашиваете – и я сразу вспомнил. Да, только не две…

– Меня интересуют именно две.

– А четыре?

– Что?

– Четыре. Я, помню, подумал: а зачем человеку, интересно, сразу четыре линейки? Что можно делать с четырьмя линейками?

Поттер почувствовал, как по позвоночнику легкой щекочущей волной прошел озноб. Щекочущий охотничий озноб. «Спокойно, – сказал он себе. – Не торопись. Скорее всего, это не то».

– А когда это было? – спросил он.

– Гм… Позвольте, сейчас я соображу… Так, так… пять или шесть дней назад… Минуточку… Да, пожалуй, шесть дней назад.

– Вы точно помните?

– Да. В тот день привезли новые калькуляторы, – продавец кивнул на блондинку, все еще пребывавшую в блаженном трансе, – и я, знаете, как-то подумал, когда покупатель попросил четыре железные линейки, что калькуляторы калькуляторами, а железные линейки лет сто уже, наверное, не меняются.

– А вы могли бы описать мне этого покупателя?

– Да, конечно. Среднего роста…

– Возраст?

– Тоже средний. Ну, лет тридцать пять. Может быть, чуть больше. Одет обычно. Если не ошибаюсь, серое пальто. Серая матерчатая кепка.

– Что-нибудь еще?

– Гм… Пожалуй, все.

– Не синт, случайно?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно. Синта я сразу узнаю. По глазам. По разговору. По запаху. Я их за милю чую, еретиков. Спиной чую.

В голосе продавца появилась страстная хрипотца, а в глазах засветилась ненависть.

– Значит, точно не синт?

– Я ж вам говорю, мистер, я их за милю чую. Ползают по нашей земле, как черви. Нажрутся своего христина и ползают с пустыми глазами, людей от настоящей религии оттягивают. Из нашей Епископальной церкви только за последний год троих переманили. Запретить их секту надо, вот что я вам скажу.

– А ничего он не говорил, когда покупал линейки?

– Да нет, – сказал продавец, и глаза его начали медленно остывать, словно в них выключили ток. – Спросил, сколько. Я ему говорю – три шестьдесят.

– И все?

– И все. Попросил добавить полдюжины резинок, заплатил за все и ушел.

– Полдюжины резинок?

– Ну да.

– Благодарю вас.

Поттер вышел из магазина и сел за руль своего «джелектрика». Мотор он сразу не завел, а сидел, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Как там в книжке описывалась самодельная бомба? Самоустройство для замыкания цепи. Металлические линейки с припаянными проводками, а между ними проложены для изоляции резинки. А может быть, все это фантазии, чепуха? Школьный учитель? Мало ли кому могут понадобиться четыре металлические линейки и полдюжины резинок. Раз это был не синт – он и по возрасту не подходит к тому, что приезжал в Лейквью к Колби, – это мог быть кто угодно. А может быть, тот, кто приезжал к Лернеру? Лейтенант говорил, что Лернер может повернуться и тем и другим боком… Придется расспросить сторожа еще раз и снова приехать сюда.

Он вздохнул и включил двигатель. Охотничий азарт давно покинул его. То, что в первую секунду заставило его сердце забиться быстрее, казалось сейчас не таким уж интересным. Не та это ниточка, о которой говорил лейтенант, подумал он и нажал на реостат.

6

– Мистер Бьюгл, – сказал лейтенант Милич, – как вы относитесь к идее сотрудничества с русскими?

– Отрицательно, – сказал физиолог и ласково погладил свою лысину.

– Вы высказывали свое отношение профессору Хамберту?

– О да, – кивнул он. – Я не из тех людей, которые делают секрет из своих убеждений. Я не оппортунист, приспосабливающийся к конъюнктуре.

– Значит, приглашая вас сюда, в Лейквью, мистер Хамберт знал о ваших взглядах?

– Думаю, что да. К сожалению, в наших университетских кругах не так много людей, у которых хватает смелости придерживаться немодных взглядов.

– То есть?

– Наши либералы любят считать себя людьми, на которых трудно воздействовать. На самом деле они как дети. Они пешки на политической доске.

– И кто же ими играет?

– Все, кому не лень, все, кому это выгодно. О, вы скажете, что они сами любят всех критиковать. Да, критикуют иногда. Но дело не в этом. Они все накачаны суицидальным синдромом…

– Чем?

– Синдромом самоубийства. Они не понимают, а может быть, и не хотят понимать, что давно превратились в термитов, которые подтачивают основание нашего общества. У них на уме только одно: грызть, и грызть, и грызть, разрушая все, от семьи до патриотизма, от системы свободного предпринимательства до полиции…

«Начинает заводиться, – подумал Милич. – Как шаман».

– А вы?

– Что я? Вы говорите о моих взглядах? Мне вся эта картина баранов, бегущих к обрыву, смешна и отвратительна. Возьмите, например, профсоюзы. Власть их нелепо велика. Забастовки сотрясают страну, подтачивают ее мощь. Но разве много людей в университетских сферах найдет в себе мужество сказать об этом всуе? О чем вы говорите? Вместо этого либералы-профессора, длинноволосые юнцы и их девчонки будут до хрипоты кричать о гражданских правах. Ах, как это сладко – говорить о чужих правах, когда твои тебе давно обеспечили. Папы, презренные буржуазные отцы, погрязли в коммерческой пошлости, а их возвышенные сыночки и дочери, вскормленные при помощи этой коммерческой пошлости, могут смело накуриваться до одурения марихуаной и идти защищать чужие гражданские права. Мне, мистер Милич, эта картина всегда была отвратительна, и я никогда не скрывал своих взглядов. Хотя меня называли и консерватором, и динозавром, и неандертальцем. Наши милые либералы ведь либеральны только тогда, когда люди придерживаются их взглядов. Скажите что-нибудь, что им не нравится, и они начинают жужжать, как потревоженные осы. И ты становишься и тори, и стегозавром, и живым ископаемым, и бог знает кем еще. Дай им власть – и где бы, интересно, были мои гражданские свободы? О, тогда наши славные профессора не очень бы разрешили своим сыночкам и их подружкам идти защищать мои права.