Ружья еретиков - Анна Фенх

Размышляя так, Еретик прошел по неторопливо темнеющим в предчувствии ночи улицам и повернул к жилищу. Дверь в дом была распахнута, и Рейхар заволновался. Виль оставить дверь открытой не мог, слишком он страшился монахов-псов. Ускорив шаг, Еретик вбежал в дом и сразу понял, что внутри никого нет. Еще не обшарив все углы, не заглянув под лестницу, он чувствовал царящую в доме пыльную неподвижную пустоту и все же убеждал себя, что Пророк где-нибудь отыщется, спит себе, укрывшись тряпьем. Но Виля не было. Солома в углу была холодной, свечи не горели, но вот уровень воды в чане был меньше того, какой утром видел Рейхар. Значит ли это, что Виль днем был дома и пропал только к вечеру? Брошенное впопыхах возле двери сочное яблоко блестело веселым красным боком на грязном полу.

Виль ушел или же его увели? Быть может, он покинул дом сам. Мальчишка мог каким-то чудом узнать, что Рейхар из инквизиционного Ордена, и сбежал в страхе. Привиделся ему Рейхар в рясе в очередном бреду, вот он и скрылся. Или его забрали люди Руиса, кто-то из самовольных храбрецов ведь наверняка остался в живых. Или какой-то новой секте понадобился известный среди еретиков «ярмарочный урод», которому можно ломать пальцы, доводя до истерики, а потом слушать прекрасный, как сказка, бред о черной пустыне и огненном шаре…

Рейхар подобрал с пола бутылку, бездумно отер ее ладонью и вышел на улицу. Картина его мира рушилась на глазах. Он не выполнит задания Слепца, не обучит Виля медицине, не будет рассказывать ему о пациентах по вечерам. Только теперь Рейхар осознал вдруг, насколько он на самом деле сильно привязался к странному парнишке-еретику. Рейхар откупорил бутылку и отпил кисловатого красного вина, а затем уселся на порог и попытался унять тревогу. Быть может, он, доброе сердце, вышел помочь какой-нибудь немолодой сударыне или хромающему старичку и вот-вот вернется…

– Благородный господин, – прошепелявил кто-то рядом, и Рейхар повернул голову – заплывший глаз едва различал предметы, приходилось смотреть другим.

Рядом с домом сидел нищий старик. Грязные до жесткости лохмотья едва ли оберегали костлявое тело от ветра. Спутанные космы скрывали лицо нищего, но Рейхару вдруг почудилось, что старик походит на Борте Хетта, и он вздрогнул.

– Чего тебе?

– Благородный господин, – повторил нищий, – не угостите ли вином бывшего поэта? Это ведь вино у вас…

– Вино, – согласился Рейхар и хотел было протянуть бутылку старику, но передумал. – Повремени, я схожу за бокалом.

Бокала в доме, конечно, не нашлось, Рейхар вынес старику глиняную миску и наполнил ее вином, отстраненно удивляясь, до чего она оказалась глубокая.

– Держи. Ты сказал, что ты поэт?

– Бывший, господин, бывший, – старик принял миску обеими руками. – А вы знаете толк в посуде, господин доктор! Приятно видеть, что в этом городе кто-то еще понимает, какими на самом деле порциями приличествует пить благородные напитки!

– Откуда ты знаешь, что я доктор?

– Я слышал, так вас называл ваш младший братишка, господин. Я ведь обитаю здесь, возле этого дома. Вы, должно быть, и не замечали меня.

Это верно, Еретик никогда не видел нищего старика, пока тот сам не обратился к нему, но теперь, пожалуй, припоминал, что этот комок грязи действительно шевелился на краю зрения каждый раз, как он выходил из дому или возвращался домой.

– Как тебя зовут? – спросил Еретик, глядя на то, как жадно нищий лакает вино из миски.

– Когда-то меня называли Дармид. Дармид Шнеер, господин, – старик отер губы нечистой ладонью и слизнул с нее вино вместе с грязью, чтобы не пропало ни одной капли дармового напитка. – А теперь зовут «нищий» или «крыса». Иногда еще «вор», и не могу сказать, что это незаслуженно: о, я вор, но я не враль, благородный господин!

– Ты был здесь весь день, Дармид?

– Конечно, господин доктор, – с готовно-стью согласился старик. – Мне ведь все равно больше некуда пойти. Впрочем, я с удоволь-ствием вернулся бы в свое старое жилище, обнял толстушку-жену, но жена моя, прими ее Мировой Свет, давно почила на века, а дом отошел за долги еще старой Инквизиции. Инквизиция была совсем другая – в те времена за грехи еще брали дома, теперь только души. Не трудитесь говорить, что меня ждет костер за такие речи, господин доктор, я уверен, что поэты прощены и хранимы Господом. Вы скажете, что мой вид говорит обратное, а я вам скажу…

Рейхар глубоко вдохнул:

– Так ты знаешь, где теперь мой брат?

Нищий засмеялся хрипло и заискивающе:

– Да, это я знаю. Но я не знаю, что вы мне дадите, если я вам открою эту тайну.

– Я уже налил тебе вина, – напомнил Рейхар.

Если бы Дармид потребовал чего-то еще, денег или пищи, Рейхар выбил бы не опорожненную и наполовину еще миску из рук старика, и ударил бы его со всей закипающей в нем яростью, и жестоко, как умеют монахи Инквизиции, выбил бы из него правду о том, куда делся Виль. И старик чутьем нищего ощутил страшную в безжалостности угрозу, исходящую от Еретика. Бывший поэт притянул миску к морщинистой и темной от грязи груди и закивал:

– Да, благородный господин щедро заплатил мне вперед, грех жадничать. Вашего братишку увели монахи около часа назад. Трое их было, господин.

– Не может быть! – воскликнул Рейхар.

– Ну, отчего же? – рассудительно проговорил нищий, баюкая на груди отработанное вино. – Нет, я ведь не спорю, мальчонка он, должно быть, добрый, братишка-то ваш. Так только ведь Псы – они не разбирают…

Бывший поэт говорил что-то еще, но Рейхар молча поднялся, стискивая в руке горлышко бутылки, и вошел в дом. Он с трудом удержался от того, чтобы не опустить бутыль на голову нищему, просто вымещая злобу. Еретик не сделал этого, но не потому, что жаль было бы вина. Дармид Шнеер все же был здесь ни при чем, а вот Генерал-Пес…

Рейхар развел огонь в очаге, очистил лук, порезал хлеб и мясо и принялся ужинать, но он не чувствовал более аромата еды, все казалось ему пресным, а вино пилось как вода. Еретик не глядя брал со стола и кусал то яблоко, то луковицу, но не ощущал разницы во вкусе. Должно быть, ее и не было.

Виль был прав, когда волновался утром, чувствовал опасность. Но, как это бывает с пророками, он не смог точно определить, кому эта опасность угрожает. «Я боюсь, что больше не увижу тебя», – сказал Виль при их последнем разговоре. Если бы только сам Рейхар догадался тогда, что это значит! Он мог бы спрятать Виля в другом месте, доложил бы об этом Слепцу после демонстрации, и Генерал-Пес остался бы с пустой пастью, глупо щелкал бы зубами, выл бы в злобе и бессилии.

Еретик почувствовал, как стемнело на улице. Мировой Свет угас, и во всем Мире воцарилась темнота, заполнив до краев Чашу божьей ладони. Так господь дает отдых смертным людям, зная, что их слабые тела не могут долго выносить бодрствование. Мальчишкой Еретику всегда интересно было, что происходит с душами, отошедшими к Свету, когда наступает ночь. Больше всего он боялся, что они снова умирают там, бестелесные, сверкающие, но отец как-то объяснил Рейхару, что ночью вознесшиеся на небо души засыпают, но не потому, что устали бодрствовать, а чтобы увидеть прекрасные сны, дарованные Господом. Они засыпают, и ему бы следовало. И этой ночью ему тоже следовало бы уснуть, сгрести всю солому в теплый угол и забыться сном. Больше ему некого охранять, больше некого убеждать погасить свечу и отложить книгу, больше некому уступать лучшую постель.