Последнее лето в Ильзенге - Киони Сэндзё

От дома отделился и величественно проплыл в неподвижном воздухе оглушительный удар гонга. Отец осекся.

- Ужин, - сказал он спокойно, откладывая лопату. - Не стоит опаздывать, да и ты, наверное, голоден. Идем.

И Джас первым направился к террасе, тускло светившейся в сумерках стеклянными боками.

Разговоры в царстве теней.

- Я люблю тебя... - шепот из-за приоткрытой двери повторился, сделался явственней и объемней. - Ты - мое божество, мой единственный идол. Это несправедливо. Я имею в виду твою смерть. Это неправильно - ты и так мертвый. Не умирай, пусть уж лучше я... - и внутри закончили совсем тихо: - ...лучше я умру за тебя.

Отон застыл в неподвижности, стараясь не дышать, и гадая, кто бы это мог говорить такие жуткие вещи и кому? Потом спохватился, что первый же, кто выйдет в коридор, наверняка примет его за шпиона, - и будет прав, хотя, с другой стороны, мог ли юноша знать, какая из дверей ему заказана? Тем не менее, он попятился, под стопой скрипнула половица, и у Отона перехватило дыхание, однако никто не всполошился - в коридоре царила мертвая тишина. Похоже, посетители решили удалиться из комнаты иным, неведомым Отону путем. Не сдержав любопытства, молодой человек приотворил загадочную дверь и сквозь щелочку обозрел помещение: грязноватый паркетный пол, рассохшаяся оконная рама и кругом - хоть шаром покати, только в центре на полу стоял натянутый и готовый к работе холст; впрочем, никакого изображения на нем Отон не заметил.

Он бродил по дому в разгар полудня - маялся бессонницей и бездельем. Обнаружил библиотеку, бар, битком набитый бутылками, а теперь вот мастерскую Жюли. Интересно было бы найти чье-нибудь дневное убежище, подумалось ему... хотя нет, не хочу я находиться рядом с вампиром в момент пробуждения. А еще у них тут где-то должно быть кладбище с безымянными холмиками могил, куда бы мне тоже ни в каком виде попасть не хотелось...

Тьфу, что за глупости! Отон потряс головой. Его не тронут, раз сам мейстер пообещал, поклялся в этом отцу.

Бендик-младший, вздыхая, побрел назад. Третий, изученный им этаж был последним: голые стены, запах брошенного жилья, на окнах - ни тряпочки, да золотистая пыль, попавшая в сноп ярких солнечных лучей. Отон поспешил вниз, но внезапная мысль остановила его на середине лестницы: неужели я настолько пропитался этим... всем, что мне тоже неуютно находиться на свету? Задрав голову, он вгляделся: слабое радужное сияние, добравшееся до лестничного пролета, казалось совсем не опасным, умиротворяющим, чем дальше книзу, тем скуднее становилось освещение, и уже подножие лестницы терялось в сухой темноте, шелушащейся лаком и известкой. Словно дорога в царство Аида, подумал Отон, возобновляя спуск, - и понял, откуда пришла ассоциация. Совсем близко наигрывали на рояле знакомую мелодию.

На осторожный стук изнутри резковато ответили:

- Войдите! - Голос был женский, незнакомый. Молодой человек толкнул тяжелую створку, вступая под сень строгих деревянных шкафов, до потолка забитых толстенными громоздкими томами. Девушка, стоявшая к нему вполоборота, рассеянно водила пальцем по запыленным корешкам. Это была смертная, вне всяких сомнений: лет двадцати на вид, высокая, слегка сутулая, темноволосая, без каких-либо следов косметики на лице.

- Здравствуйте, - растерянно сказал Отон и про себя подумал: вот еще сюрприз - не отвык ли я вдобавок от нормального общения?

- Вы - Отон? - спросила она вместо приветствия и наконец-то подняла на него глаза - два золотистых ободка в серую крапинку. - Меня зовут Клара Хоффмайер. Будем знакомы.

Девушка протянула ему загорелую руку, и Отон, глядя на ее маленький волевой подбородок и ощущая крепкое пожатие, словно пробуждался от телесного сна.

- Очень приятно, - пробормотал он. Клара, однако, медлила, не выпуская его ладони. Ее ноздри дрогнули.

- От вас исходит запах солнца, знаете, как от раскаленной крыши...

- Знаю, - с внезапной уверенностью заявил он, хотя никогда не обращал внимания на то, как пахнет черепица в полдень. - А от вас - розами. Наверное, белыми.

Клара улыбнулась.

- Наверное, так пахнет все, принадлежащее этому дому, - тут она отодвинулась в сторону, будто очнулась и только что поняла, где находится. Собственно, я зашла ненадолго...

Вот, подумал Отон, ей уже неловко со мной, - и погрустнел. Клара поправила волосы перед зеркалом и повернулась к нему.

- Я ухожу. Вы меня не проводите?

"Нет, показалось", - подумал Отон, видя ее ласковый взгляд.

- А вы часто сюда забегаете?

Девушка кивнула, но как-то задумчиво, нерешительно, и до самого крыльца они хранили настороженное молчание. Только у выхода она снова заговорила:

- Мой дед работал у Эрнё управляющим. А я - апостол пятой розы, только не спрашивайте, что это означает, еще слишком рано вам что-либо понимать, - и безо всякого перехода добавила: - У вас какая группа крови?

- Третья, - покорно ответил юноша, надеясь задержать ее подольше.

- А резус?

- Положительный.

- Ну... - Клара поколебалась, - возможно, мы увидимся скорее, чем вы думаете!

Когда она спешила по тропинке прочь, ее платье поминутно путалось в колючих розовых плетях, и Отону, который до последнего следил за Клариным уходом, почему-то было жаль шелковистой ткани. Уже сделавшись малоприметной точкой в отдалении, она обернулась и помахала ему рукой. Молодой человек сложил руки рупором и прокричал:

- Мы увидимся в любом случае, обещаю вам, Клара! - а потом еще долго стоял возле крыльца, засунув руки в карманы и бессмысленно насвистывая бравурный марш.

Близко к сумеркам его подстерегла еще одна, малоприятная встреча.

- Значит, вы обследовали дом, - сказал человек из тени, которого Отон сначала не заметил, и сколько ни бился потом, не сумел найти, где состоялся их разговор в этом саду, по которому он блуждал ошалевший, словно ошпаренный.

- Мне не спалось, - Бендик демонстративно не удивился, - а вы тоже апостол?

- А вам-то какое дело? - грубо отпарировал смертный, пыхая дешевой вонючей сигареткой. - Вы хоть беседку видели?

- Нет, - обиделся Отон. - А что там такого особенного в беседке?

- Захочется, так сами посмотрите, чтоб вам так же мерзко стало, как мне, ежели пойдете! - и мужчина произнес с ожесточением: - Боже, до чего мне здесь все опротивело, опостылело! Вся эта собачья работа - а для чего, зачем?! Они заманивают меня сюда, я, как порядочный историк, ликую при мысли: вот живые свидетели восемнадцатого, нет, даже семнадцатого века, - и что? Вчера труды этих двух месяцев пошли насмарку! Это я не вам жалуюсь, юноша, не обращайте внимания. Просто мне взбрело в голову поговорить со смертным, не имеющим отношения к здешнему безумию. Но вы уже отравлены окружающим. Ладно, прощайте, Бендик, надеюсь, что больше не увижу вас.