Энерган-22 - Х Оливер

Первый признак населенного пункта появился лишь через сто с лишним километров: на маленькой, прогнившей деревянной табличке дорожного указателя значилось ПУЭБЛО ЭЛЬ СОЛ - деревня Солнце, Я забрался уже на высоту 1800 метров. Воздух был сравнительно чист, светило неяркое солнышко, но пейзаж оставался прежним - камни, серые, тусклые рощицы, ржавая земля. И никаких следов цивилизации - ни линий электропередачи, ни телеграфных или телефонных столбов.

Но вот впереди показалась сама деревушка: десятка два глинобитных хижин по берегам реки. В мутных лужах барахтались голые ребятишки и два костлявых пса. У порогов старики в лохмотьях курили крошево из листьев и стеблей кукурузы. Из немытых окон выглядывали женщины.

Лавка находилась в самом центре деревни. Перед входом стоял огромный манекен в парадном облачении вождя древних индейцев - плащ из шкуры ягуара, расшитая набедренная повязка, на голове перья, длинное копье в руке.

Я притормозил. К машине тут же бросилась детвора с криками:

- Доллар, сеньор, один доллар! Есть красивые глиняные таблички!

Хозяин лавки отогнал их и любезнейшим тоном пригласил меня внутрь:

- Прошу вас, сеньор! Что прикажете, сеньор?

Я попросил бензина. Он тут же наполнил мне бак, причем самым естественным образом, без тени какой-либо таинственности. А у меня в кармане лежали зерна энергана!

Кроме бензина в лавке можно было купить соль, керосиновые лампы, мыло и сувениры. В глубине виднелась дверь. Разглядывая таблички, я все ждал, что она откроется и оттуда выйдет мой знакомый старый индеец. Или Белый Орел - такой, каким я его себе представлял: смуглый, черноволосый, с красивым, гордым лицом. Но дверь была закрыта, а таблички оказались фабричного производства.

И все же я, как мог, тянул время, чтобы люди Маяпана - если они здесь были - узнали о моем приезде. Обратившись к хозяину, я спросил, нельзя ли перекусить. Мне подали кукурузную кашу. Когда попросил попить - принесли разведенную в воде, неприятно пахнувшую кукурузную муку. Потом я прошелся по деревне. Мальчишки бежали следом, все еще рассчитывая выклянчить у меня хоть несколько центов. По пути я то и дело заглядывал в хижины и всюду видел беспросветную нищету, голых ребятишек с вздутыми животами и огромными, голодными глазами. При виде их я вспомнил собственных сыновей, которых Командор держал заложниками, и сердце у меня сжалось.

Убедившись, что ждать бессмысленно, я сел в машину и покатил дальше. Перед тем как рвануть с места, не забыл, по примеру туристов, бросить горсть мелочи ребятне, вприпрыжку бежавшей за джипом.

Чем выше взбирался я по разбитой дороге, тем суровей и пустынней становились горы. Встречных машин больше не было, однообразие пути прерывалось только небольшими селениями - средоточиями нищеты и горя. За годы работы в газете мне довелось немало поколесить по свету, но я даже отдаленно не мог представить себе, что нищета способна достичь таких унизительных для человеческого достоинства форм. Здесь, на этой высоте, и кукуруза не росла, люди питались зернами и корнями дикорастущих растений, молотыми желудями, травой. Молодых мужчин не было вовсе - они спускались в равнину, надеясь найти работу на предприятиях "Альбатроса".

Почти в каждой деревушке имелась лавка, но, кроме манекена у входа, некоторого количества соли да подделок под предметы старины, а кое-где бензина, там ничего нельзя было найти. Я усердно заправлялся бензином, покупал вещи, не имевшие никакой ценности, набивал багажник ненужными табличками и все время ждал - не покажется ли откуда-нибудь из-за угла мой знакомец, а потом катил дальше, вперед и вверх, обескураженный, теряя надежду на встречу, Меня не оставляло чувство, что я нахожусь в каком-то нереальном мире, в окружении декораций, созданных

больным воображением художника-параноика.

За неделю с небольшим я объехал весь южный склон Скалистого массива. Ночевал в машине, побывал почти в четырех десятках селений, по крайней мере раз семнадцать заливал в бак бензин, истратил сотни долларов на ненужные подделки под старину. Подолгу прохаживался перед индейскими хижинами. Бесцеремонно заглядывал в них, впитывая в себя картины человеческого горя... Все напрасно. Никаких намеков на встречу с Маяпаном. Одно утешение - слежки тоже не было. Иногда я часами ехал в полном одиночестве по проселочным дорогам, не встречая по пути ни единой живой души. За все время мне не встретился ни один полицейский - впрочем, что делать полиции в этом забытом богом краю?

Сидя за рулем и исправно слушая известия по радио, я ломал себе голову верно ли я понял указание, полученное от М.? А может, Командор, подслушав мой разговор с Белым Орлом, сумел затянуть в свои сети нужных мне людей с Двадцать второй улицы и тем самым лишил всякого смысла мою миссию?.. Меня неотступно мучила мысль о Кларе, не знавшей, что со мной. Думал я и о мальчиках, о Панчо, о Лино Баталли, который рискнул напечатать мою повесть, о Джонни Салуде, который собрался сделать из нее сенсационный сериал на телевидении, о профессоре Моралесе, который возложил на меня свои надежды по спасению человечества...

Единственно, о ком я не думал, был Мак-Харрис. Он остался где-то далеко-далеко, в мглистых глубинах прошлого, и только когда джип врезался в слои стайфли, передо мной вновь возник отвратительный облик этого человека с его стеклянным глазом и зловещей усмешкой...

Перед тем, как попасть в пуэбло Тьерра Калиенте, я провел ночь у подножия склона, обращенного в сторону Эль Волкана. Жуя кукурузную лепешку, я не сводил зачарованного взора с величественной пирамиды вулкана - огнедышащая вершина упиралась в звездное нe6o, а могучее дыхание исходило из самых недр земли. И мне чудилось, будто я растворяюсь в воздухе, сливаюсь с мерцающими на земле огоньками и уношусь в бесконечность Вселенной, где нет ни житейских страстей, ни "Альбатроса", ни энергана...

Неожиданно машина вздрогнула, толчок был едва ощутим, но джип тронулся с места, и я поспешил подложить под колеса камни. С ужасом вспомнилась ночь в отеле, зловещий гул, бегущие в панике люди... Мысль беспорядочно перескочила дальше, и в памяти возник Дуг Кассиди, который обнимал меня и бормотал сквозь пьяные всхлипывания: "Теодоро, дружище, какое счастье, что ты жив-здоров!" Я оцепенел: он назвал меня Теодоро! А ведь я представился ему как Мартино Дикинсен, это я помнил отчетливо. И в разговоре с ним старался контролировать каждое свое слово, хотя он был мертвецки пьян. И все-таки он назвал меня моим настоящим именем.

К тому же - раскрытый чемодан... Брошенный на кровать бумажник...

Но ведь нигде - ни в моих личных вещах, ни в бумагах - ничто не выдавало меня. Значит, кто-то обо мне знал. Плохим же я оказался Джеймсом Бондом, никудышным.