Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Шаттл продолжал нестись вперёд, во тьму.

— Сегодня мы поговорим о Третьей Тайне Фатимы, — сказал Юрген Эмат, кряжистый краснолицый мужчина под восемьдесят, оглядывая свою паству. Я смотрел на планшете запись его телепередачи. — О Третьей Тайне и о чуде, которому я лично стал свидетелем.

— Все, чистые сердцем знают, что 13‑го мая 1917, а потом каждый месяц до октября того же года у троих деревенских детей были видения Благословенной Девы. Теми детьми были Лусия душ Сантуш, которой в то время было десять, и её двоюродные брат Франсишку и сестра Жасинта Марту, восьми и семи лет от роду.

— Детям были явлены три пророчества. Третье было известно лишь папам до 2000 года, когда Иоанн Павел II во время беатификации двоих младших провидцев, умерших детьми, приказал Конгрегации доктрины веры обнародовать тайну, сопроводив её «должным комментарием».

— Так вот, тайна действительно была обнародована и является достоянием общественности вот уже семьдесят лет, однако комментарий весьма далёк от должного — он перекручивает события пророчества для создания впечатления того, что в нём идёт речь о покушении на Иоанна Павла II Мехмета Али Агджи в 1981 году. Нет, такая интерпретация неверна — ибо я сам имел видение об истинном смысле Фатимы.

Да неужто, подумал я. Но продолжил смотреть.

— Почему это видел я один? — спросил Эмат. — Потому что, в отличие от современных астрономов, которые больше не дают себе труда заглянуть в окуляр, я сам, лично смотрел на Марс в телескоп, а не наблюдал его на экране компьютера. Святые видения открываются лишь тем, кто взирает на них без посредников.

Странно слышать такое от телепроповедника, подумал я, а запись продолжалась.

— Вы должны помнить, братья, — сказал Юрген, — что видения 1917 года в Фатиме явились детям, и что единственная из этих детей, что пережила детство, всю жизнь прожила монахиней в монастыре — это та самая женщина, которую папа Лев XIV собирается беатифицировать через несколько недель. Хотя она не записывала Третью Тайну до 1944 года, за все эти годы она почти не видела мира. Как сказал государственный секретарь Ватикана Анджело Солдано по случаю обнародования Третьей Тайны, «Текст нужно интерпретировать в символическом ключе».

Юрген ненадолго обернулся, и позади него поплыли голографические слова: «Мы увидели Ангела с огненным мечом в его левой руке; сверкая, он испускал огонь, словно хотел предать мир пламени…»

— Совершенно понятно, — сказал Юрген, указывая рукой на слова, — что речь идёт о запуске ракеты.

Я удивлённо покачал головой. Слова изменились: «И мы увидели в бесконечно ярком свете, который есть Бог, нечто похожее на то, как люди появляются в зеркале, проходя перед ним: епископа, облачённого в белое…»

Юрген развёл руками, взывая к здравому смыслу.

— Как вы обычно узнаёте епископа? По его митре — литургическому головному убору. А какого рода головной убор вы бы ассоциировали со странными отражениями? Визор шлема космического скафандра! А какого цвета обычно космические скафандры? Белого — всегда белого, чтобы отражать солнечный жар! Дети несомненно видели космонавта. Но где? Где?

Новые слова сменили предыдущие: «прошёл через большой город… наполовину в руинах…»

— А это, — сказал Юрген, — первое свидетельство того, что видение это было именно на Марсе, в регионе Кидония, где со времён «Викинга» мистики предполагали существование руин города, к западу от так называемого Лица на Марсе.

Боже милостивый, подумал я. Не может же Ватикан послать меня расследовать это. Так называемое «Лицо», будучи сфотографировано позднее, оказалось не более чем набором растрескавшихся бугров.

За спиной Юргена замаячили новые слова: «С обеих сторон Креста стояли два Ангела…»

— А‑а! — сказал Юрген, словно и его самого появившийся текст застал врасплох, хотя он, без сомнения, тщательно его изучил, сочиняя свою смехотворную историю.

— Знаменитый Северный Крест, — продолжал Юрген, — часть созвездия Лебедя, виден с Марса так же отчётливо, как и с Земли. А два спутника Марса, Фобос и Деймос, в зависимости от их фаз, могут показаться двумя ангелами под крестом.

Могут, подумал я. А у меня из задницы могут вылететь обезьяны.

Но аудитория Юргена принимала всё на ура. Он был проповедником старой закалки — напыщенным, вводящим в транс, богатым риторикой и бедным логикой, того типа, который, к сожалению, стал слишком распространён со времён Третьего Ватиканского.

Парящие слова снова сменились: «два Ангела, каждый с хрустальной кропильницей в руке его…»

— Кропильница, — сказал Юрген, словно заранее прося прощения у тех, кто уже знает, — это сосуд для хранения святой воды. А где, братья мои, вода более свята, чем на высохшем Марсе? — Он с победным видом оглядел свою аудиторию. Я покачал головой.

— И что, — продолжал Юрген, — делали ангелы Фобос и Деймос своими кропильницами? — В ответ новые слова появились позади него: «…собирали кровь мучеников…»

— Кровь? — переспросил Юрген, вскидывая косматые светлые брови в деланном удивлении. — Но опять же, у нас есть лишь интерпретация блаженной сестры Лусии. Она наверняка видела просто красную жидкость — или жидкость, которая выглядела красной. А на Марсе, с его оксидизированной почвой и небом цвета жжёного сахара всё выглядит красным, даже вода!

Ну, здесь он был совершенно прав. На Марсе люди одевались в стиле, который на Земле сочли бы экстремально попугайским, лишь для того, чтобы внести в свою жизнь хоть какие‑нибудь цвета, кроме красного.

— И когда я взирал на Кидонию, братья мои, в стопятидесятилетнюю годовщину первого появления Пресвятой Девы Марии близ Фатимы, я узрел её во всей её славе: Благословенную Деву.

— Почему я решил взглянуть на Кидонию, спросите вы меня. Потому что слова Богоматери достигли меня, слова, что велели направить телескоп на Марс. Однажды ночью я услышал слова у себя в голове, и я сразу же понял, что они от Девы Марии. Я подошёл к телескопу и посмотрел туда, куда она велела. И девять минут спустя я увидел её, белую и пречистую, идеальную точку, движущуюся через Кидонию. Услышьте меня, дети мои! Девять минут спустя! Мысли Пресвятой Девы достигли меня мгновенно, но даже её святое сияние распространяется со скоростью света, а Марс в тот вечер находился в 160 миллионах километров от Земли — в девяти световых минутах!

Я, должно быть, задремал. Надо мной стояла Элизабет Чен, тихо повторяя: