Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

— Надо идти... Похоже, тут не стоит долго быть на одном месте.

Трайнис кивнул, поднимаясь, потянул с земли контейнер.

Лядов взял в руку тесак, испачканный землей и зеленью, передал Вадковскому пистолет и объяснил, как им пользоваться.

— Ничего нового, — сказал Роман, небрежно вертя оружие.

— Осторожнее, — сказал Лядов.

— Слава, думаю, отмечать путь теперь можно реже, — сказал Трайнис.

— Зачем вообще нужны отметки? — пожал плечами Лядов. — Нам некуда возвращаться.

— Место падения глайдера — это реперная точка, — сказал Трайнис. — Если заблудимся, возвращаться придется, чтобы начать все с начала.

Экипаж «Артемиды» обогнул скалу и двинулся в глубь чащи под легкий уклон, ориентируясь по камням-азимутам, брошенным Романом.

Верхушка скального «пальца» позади быстро исчезла за кронами. Вскоре и исполосованная вертикальными тенями каменная стена скрылась за тесно сдвинувшимися стволами. Они вновь шли среди сонных великанов, лавируя у подножий стволов. Лядову припомнился детский фильм, где мальчик с девочкой то ли от кого-то убегали, то ли кого-то догоняли. Деревья в фильме были очень похожи на эти. Только те деревья были смоделированы, а эти — настоящие. Да и мальчик с девочкой, хотя и были в сказке, знали, что там будет дальше по сюжету, кого нужно бояться, а с кем можно дружить. В сказках финал закономерен. Только в некоторых играх на симуляторе действие и финал непредсказуемы. А еще — в жизни.

— Какой ориентир? — на ходу спросил Трайнис. Он только что сделал каменный вытянутый холмик среди травы и догнал друзей.

— Лощина между сопками, — ответил Вадковский. Он шел первым, помахивая пистолетом. Сзади его комбинезон тоже был покрыт параллельными полосами частых царапин. — Одна сопка с характерной каменной надстроечкой на макушке — легко узнать. Но сначала пересечем безлесную полосу. Я не знаю, что там. Я сверху видел длинный разрыв в кронах поперек нашего пути. Вроде как просека там проходит. Или дорога.

Трайнис и Лядов за его спиной обменялись взглядами.

Лес тек навстречу, как поясная облачность на Юпитере. Зелено-дымчатая, палево-желтая, сумрачно-коричневая, пепельно-черная бесконечность раскручивалась перед глазами, набегала, охватывала, затягивала, смыкалась за спиной, давила сверху мутно светящейся зеленой крышкой.

Трайнис сделал много холмиков-указателей, Лядов четыре раза объявил о начале нового часа. Лесной пожар казался уже чем-то далеким, к нему относились с пренебрежением, как к назойливому комару. Путь на Камею был незначительным эпизодом. Никто уже не высчитывал возможное время в пути и не взвешивал шансы найти корабль сразу, без кружения по дебрям. Они знали, что надо идти вперед, двигаться. Эта однозначность непонятным образом успокаивала и все упрощала.

Был сделан один маленький привал и один большой. Вернее, средний — перекусив, спать не стали, лишь полежали, опустившись на траву прямо там, где остановились.

— Что вы увидели снизу, когда меня потащило со стены? — лениво осведомился Вадковский.

Трайнис и Лядов описали увиденное. Роман затих в высокой траве. Потом донеслось его сдержанное, в сердцах:

— Однако...

— Это — феномен, — уверенно сказал Лядов.

Все согласились. На том обсуждение происшествия и закончилось. Преодолели — и ладно.

Редкие солнечные лучи — кроны на ровных участках были густы — вновь стали склоняться, солнце перевалило полдень.

Снова шли быстрым шагом. Даже лядовские часы, педантично отсчитывавшие время, не избавляли от впечатления, что идут они очень давно, несколько дней. Усталость уже не стекала свинцом в ноги, а превращалась в безразличную покорность — идем, потому что надо идти, потому что ничего другого делать нельзя. Голова тупела и легчала одновременно. Все, не относящееся к действительности, безжалостно изгонялось на задворки сознания, где теряло в весе и значимости. Остались активными только прямые ассоциации и простые действия. Появилось умение одним беглым взглядом цепко осмотреться вокруг и над собой. Ноги уже сами обходили ямы, скрытые травой. Голова сама уклонялась от веток, при этом взгляд не отрывался от намеченной тропы.

На ходу не разговаривали, хотя были попытки петь хором походные песни, шутить для поднятия тонуса. Никто уже не мог сказать, как вчера, что мысленно он давно на борту «Артемиды». Никто уже не предвкушал праздничный ужин в кают-компании, смакуя вслух обильное меню. Предвосхищений и фантазий не могло быть среди бесконечного леса, в котором даже следа твоего не остается — трава сразу поднималась, едва с нее сходил ботинок.

Впереди посветлело. Вадковский, вытянув шею, всмотрелся, махнул приглашающе пистолетом. Все ускорили шаги, хотя особого смысла в этом не было. Незачем спешить там, где нельзя опоздать.

Сначала сквозь поредевшие стволы показалась залитая солнцем стена леса, отделенная значительным расстоянием; пространство, лишенное деревьев, уходило вправо и влево. Преодолевая последние метры, они испытали мгновенное облегчение оттого, что чаща кончилась. Но глаза говорили: не надолго. Чащу рассекал каньон. На той стороне, подступив к каменистому обрыву, неприступным частоколом снова теснился лес. Темная зелень слившихся крон, словно пена над краем кастрюли, нависала над противоположным склоном.

Край каньона был дик и неухожен. Рваный камень у подножия деревьев чередовался со свисающей в пропасть травой. Подойти к обрыву и заглянуть вниз не осмелились — камни шевелились под ногой, травянистые участки подозрительно проседали.

— Ну и что же нам делать? — спросил Вадковский, деловито вертя головой. — Ага, кажется, нашел. Пойдем.

Он двинулся влево вдоль обрыва.

Трайнис потянул за собой Лядова — тот, вцепившись в выпирающий обломок корня, пытался заглянуть вниз.

Каньон был залит солнечным светом и смотрелся очень весело из-под полутемного полога чащи. Деревья у самого края стояли не так густо, и без подсказки Романа все увидели, что метрах в ста слева над пропастью нависает небольшой — едва примоститься глайдеру — каменный выступ, ярко выделяясь за тенями стволов.

Вадковский, уже осторожно ступая на залитую солнцем поверхность, подумал: «Надо бы деревьям наконец названия дать».

На каменной площадке невозмутимо одинокое гигантское дерево, крона его не сливалась с остальным лесом, врастая на большой высоте в ослепительно синее небо. До противоположного края было метров пятьдесят. Отсюда казалось, что большая часть треугольного каменного выступа парит в воздухе. Отвесная поверхность другого берега была изборождена такими свежими трещинами и разломами, словно каньон появился вчера.