«Если», 2002 № 10 - Роберт Хейсти

Когда «челнок» снова доставил нас на борт «Надежды», все мы были немного опечалены. В конце концов Старгейт оставался последним простым и безопасным заданием перед столкновением с тауранцами. А как справедливо заметил в самый первый день субмайор Уильямсон, никто не мог знать наверняка, на что это будет похоже.

Вдобавок большинство из нас не испытывало особого энтузиазма по поводу предстоящего коллапсарного прыжка. Правда, нас уверяли, что если не считать состояния невесомости, мы ничего особенного не почувствуем, но меня это не убедило, так как в бытность мою студентом-физиком я прослушал курс общей теории относительности и теории гравитации. Правда, в те времена наука еще не располагала конкретными данными — Старгейт открыли, когда я учился на последнем курсе, однако математическая модель представлялась достаточно понятной.

Как нам теперь было известно, коллапсар Старгейт представлял собой правильную сферу радиусом в три с небольшим километра и находился в состоянии перманентного гравитационного коллапса. С точки зрения теории, это означало, что поверхность звезды проваливается по направлению к центру со скоростью, близкой к скорости света. Релятивистский эффект, напротив, перемещал ее в обратном направлении — во всяком случае, он создавал иллюзию того, что поверхность все еще находится на своем месте… так реальность становится иллюзорной и субъективной, когда изучаешь общую теорию относительности или буддизм. Та же теория пространственно-временного континуума предполагала наступление такого момента, когда один конец нашего корабля будет находиться непосредственно над поверхностью коллапсара, в то время как другой его конец окажется от него на расстоянии километра — в нашей системе координат. В любой нормальной вселенной это вызвало бы приливное напряжение, которое разорвало бы корабль пополам, после чего мы превратились бы в еще одну тысячу тонн вырожденной материи, бесконечно стремящейся в никуда вместе с теоретической поверхностью коллапсара, и в то же время в одну триллионную долю секунды достигли бы его центра. (Платите денежки, господа, и выбирайте свою систему отсчета — какая кому больше нравится.)

И думать об этом было не столько страшно, сколько неприятно.

Но те, кто успокаивал нас, оказались правы. Мы стартовали от Старгейта-1, провели несколько корректировок курса, а потом просто падали в течение часа или около того.

Потом прозвенел тревожный звонок, и двойная тяжесть вдавила нас в амортизационные подушки. Корабль начал тормозить — мы находились на вражеской территории.

Мы тормозили при двух «жэ» почти девять дней, когда произошло первое столкновение. Мы очень страдали, лежа в наших амортизирующих креслах, поэтому мало кто из нас обратил внимание на два легких толчка — это «Надежда» выпустила две ракеты. Примерно пять часов спустя затрещал и ожил интерком:

— Внимание всему экипажу! Говорит капитан… — Первый пилот «Надежды» Куинсана был всего лишь лейтенантом, но на борту крейсера, где ему подчинялись все, включая капитана Стотта, он имел право называть себя капитаном. — Кстати, «окорока»[6] из багажного отсека тоже могут послушать…

Мы только что атаковали противника двумя пятидесятибеватонными тахионными торпедами и уничтожили как вражеский корабль, так и неопознанный объект, который был запущен в нашу сторону примерно тремя микросекундами раньше.

Противник преследовал нас на протяжении последних ста семидесяти девяти часов по корабельному времени. Во время атаки вражеский корабль двигался со скоростью чуть большей, чем половина скорости света относительно Алефа Возничего, и находился на расстоянии всего около тридцати астрономических единиц от «Надежды Земли». Относительно нас противник двигался со скоростью равной 0,47 световой, так что меньше чем через девять часов мы непременно совпали бы в пространстве-времени… — (Столкнулись бы — поняли все.) — Обе торпеды были запущены в семь часов девятнадцать минут по бортовому времени и уничтожили противника в пятнадцать-сорок. Обе тахионные боеголовки сдетонировали на расстоянии не больше тысячи километров от целей.

Насколько эффективными оказались запущенные с «Надежды» ракеты, можно было судить хотя бы по тому, что они приводились в движение при помощи замедленной тахионной реакции. Иными словами, их двигатели представляли те же тахионные бомбы, контролируемые специальным замедляющим устройством. Ускоряясь с постоянной перегрузкой в сто «жэ», они разгонялись до релятивистских скоростей и детонировали, когда вблизи оказывалась какая-либо масса — в данном случае, это была масса корабля тауранцев.

— …Мы не ожидаем повторения атаки со стороны других кораблей противника, — продолжал тем временем капитан. — Через пять часов наша скорость относительно объекта Алеф будет равна нулю, после чего мы развернемся в обратную сторону. Возвращение займет семьдесят два дня…

В ответ послышались разочарованные стоны и приглушенные проклятия. Разумеется, мы не услышали ничего нового, но никому не хотелось лишний раз вспоминать о неприятном.

Прошел еще месяц, прежде чем мы воочию увидели планету, которую нам предстояло атаковать. Странно было ощущать себя пришельцем из космоса, но факт оставался фактом: чтобы защитить Землю, нам предстояло выступить именно в этой роли, так как, по большому счету, на этой планете мы были такими же чужаками, как и тауранцы.

Планета представляла собой ослепительно-белый полумесяц, плывший в космосе на расстоянии двух астрономических единиц от Ипсилона. Когда до нее оставалось около пятидесяти астрономических единиц, капитан вычислил примерное местоположение вражеской базы, и «Надежда» легла на новый курс, держась так, чтобы от тауранцев нас заслоняла вся масса планеты. Это, однако, не означало, что мы приближались незаметно. Противник предпринял три атаки, которые нам удалось отбить — и все же под прикрытием планеты мы чувствовали себя в большей безопасности. Впрочем, к нашей роте это относилось лишь до той поры, покуда мы оставались на борту. После высадки на поверхность планеты в безопасности мог себя чувствовать только экипаж «Надежды» — отнюдь не мы.

Планета вращалась относительно медленно — продолжительность местных суток составляла десять с половиной земных, — и поэтому точка зависания «Надежды» находилась от базы в ста пятидесяти тысячах километров по прямой. Имея между собой и противником шестьдесят тысяч километров горных пород и девяносто тысяч километров космического пространства, флотские могли чувствовать себя достаточно уверенно, но для нас это означало почти секундную задержку связи между нами и бортовым тактическим компьютером. За время, пока нейтринный луч полз сначала туда, а затем обратно, человек на поверхности мог погибнуть раз десять.