Волчья звезда - Галина Мария

По мере продвижения к верхушке холма, роща редела; теперь мы крались почти ползком. Из низины доносились громкие голоса и смех, но здесь было тихо часовые знали свое дело; сколько я ни прислушивалась, я не уловила ни переговоров, ни движений. Потом заметила смутное светящееся пятно - фонарь, накрытый сплетенным из лозы колпачком. Размытая тень, которая качнулась рядом с ним была единственным признаком того, что на верхушке холма кто-то был.

Я приподняла голову, вглядываясь во тьму. Ветер дул от нас в их сторону. Паршиво.

И тут же Улисс шепотом сказал:

- Хорошо, что ветер дует в том направлении. Газ подействует быстрее.

Мы все еще находились довольно далеко от вершины, когда они услышали нас или учуяли. Раздался негромкий гортанный оклик, и неясная тень метнулась в сторону. Фонарь они так и не открыли.

Побоялись, что превратятся в легко доступные мишени? Или что свет сослужит им дурную службу, высветив лишь крохотный участок холма и превратив остальное в непроницаемое черное покрывало?

Пока они не убедятся в том, какая именно опасность им угрожает, они не станут сигналить - в конце концов на склоне холма вполне могли быть норы каких-то крупных животных; кто-нибудь - волк или лиса возвращались с ночной добычей…

Улисс сказал мне, по-прежнему шепотом:

- Надень маску.

И, в свою очередь, прижав ко рту кусок полотна, откупорил сосуд с газом и, привстав, бросил его на вершину. Я увидела, как он кувыркается в воздухе, испуская струю зеленоватого дыма. Улисс упал обратно на землю - рядом с ним дрожала оперенная стрела.

- Ну и реакция у них! - изумленно проговорил он.

Дышать сквозь защитную маску было неудобно - она была пропитана какой-то дрянью с резким острым запахом. Я на миг задержала дыханье и спросила:

- Долго еще?

Улисс смотрел на светящийся круг на запястье - этой штукой Звездные определяют время, наконец сказал:

- Порядок. Пошли.

И мы полезли наверх, на всякий случай пригнувшись. Но больше выстрелов не последовало.

Вершина холма была плоской - ветер загладил ее во время долгих зимних бурь; на ней и расположились часовые.

…Полагаю, они все-таки успели бы подать сигнал, если бы не промедлили несколько лишних мгновений, пытаясь понять, что же это такое вертится, разбрызгивая вокруг себя клубы дыма.

Когда и мы поднялись на вершину холма, они уже не шевелились - я насчитала троих; Улисс потянулся, было, к фонарю, чтобы снять колпак и рассмотреть их получше, но я вовремя ударила его по руке - это надо же, настолько ничего не соображать!

Да, тут их было всего трое, но на склоне холма, обращенном к лагерю, наверняка тоже кто-то находился - его-то дым мог и не задеть.

Он выскочил из тьмы бесшумно, как у них водится - Предмет как раз прекратил крутиться и дым сначала опустился на землю, а потом и осел серым налетом; кочевой был живехонек, да еще и вооружен коротким луком.

Выстрелить он не успел - я бросилась на него сзади, и начала душить, вскочив на спину; он оторвал руку от оружия, пытаясь сбросить меня; стрела, которую он, было, уже наложил на тетиву, упала на землю. Улисс какое-то время оторопело смотрел на нас, пока я не завизжала:

- Режь его!

Кочевой, не будь дурак, завел руки за спину и попытался, в свою очередь, свернуть мне шею - это ему почти удалось, потому что в глазах у меня совсем потемнело, хоть и смотреть тут было особенно не на что. Сейчас он меня прибьет, подумала я - и все только потому, что Улисс, по его дурацким законам чести, должно быть, не может драться с врагом, у которого заняты руки.

Впрочем, особенно думать было некогда - кочевой, наконец-то оторвал меня и отшвырнул в сторону, да так, что я покатилась вниз по склону и мне потребовалось еще какое-то время, чтобы удержаться и вскарабкаться обратно на вершину холма. Когда я, наконец, поднялась, они уже, сцепившись, катались по земле - все это происходило в полной тишине.

Насчет Улисса я особенно не волновалась - кочевой был увертлив, как хорек, но Улисс, похоже, отлично знал, куда надо бить, чтобы наверняка. Я отползла в сторону, стараясь не попадаться им на пути, и занялась остальными. Они по-прежнему лежали, не шевелясь; даже когда я начала их обыскивать, никто из них не попытался мне помешать. У всех было оружие - все те же короткие луки и стрелы, а у одного еще и хороший нож в добротных кожаных ножнах, пристегнутых к поясу. Я отстегнула ножны, потом подвесила их себе на пояс, вынула нож и потрогала кончиком пальца острие лезвия - и правда, хороший нож…

… К этому времени Улисс уже расправился с часовым. Он встал, пошатываясь - видно тот его все-таки здорово потрепал. Тело осталось неподвижно лежать на земле.

-Паршиво… - сказал он. - Пришлось его убить. Иначе бы с ним никак не справиться… Не думал, что кто-нибудь способен так драться…

Я сказала:

-Все равно ты долго возился. Я уж думала, придется помочь.

- Все потому, что я пытался его вырубить. Не смог.

-Ну и ладно, - успокоила я его, - пошли. Нужно торопиться - может, они подают какие-то сигналы время от времени…

Улисс огляделся.

- Нужно связать их чем-то, пока они не подняли тревогу.

Я сказала:

- Уже не нужно.

Он вытаращился на меня, в голосе его звучал ужас.

- Ты что?

- Они убили всех наших. А я убила их.

- Беспомощных?

- Не будь они беспомощны, так бы они меня к себе и подпустили бы!

Он вздохнул. Казалось, он не может заставить себя заговорить со мной. Потом все-таки сказал:

- Ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Пошли. Только не делай ничего без моего разрешения.

Если я буду ждать его разрешения, мы недалеко уйдем, подумала я. Но спорить с ним не стала - что толку время тратить? А потому только спросила:

- Большой шатер видишь? Вон там, рядом с коновязью?

Шатер стоял чуть на отшибе, пламя костров едва освещало его. За ним громоздились телеги, образующие передвижной заслон вокруг лагеря, а еще дальше мягко серебрилась водная гладь.

Он сказал:

-Да.

-Он говорил, она там, твоя Диана. Пошли, что ли?

И мы, пригнувшись, стали спускаться с холма.

*

Стояла глубокая ночь, но лагерь был наполнен голосами - у костров раздавался смех и мерный грохот кожаных барабанов кочевников. В дыму сновали гибкие тени. Но все это творилось в окруженном палатками сердце лагеря окраины его терялись во мгле. Коновязь была пуста - большая часть лошадей паслись на выгоне под охраной пастухов и собак, лишь пара жеребых кобыл тихонько фыркала, уткнувшись носом в кормушки. За коновязью темной громадой высился женский шатер, там, внутри, горела масляная плошка, и свет пробивался сквозь щели полога.