Тень улитки - Владимир Васильев (Ташкент)

— Но я же создавал свой порядок — разумный, логичный, понятный, плодотворный, чтобы жить, как любить — с наслаждением! — воскликнул Перец.

— Нет, пусик, — вздохнула Алевтина. — Твой порядок — всего лишь несбыточная мечта о Порядке… Настоящий порядок не должен быть разумным, логичным, понятным — тогда каждый будет считать себя знатоком Порядка и станет пытаться усовершенствовать его… А для Порядка нет ничего страшнее усовершенствований. Он либо есть — единый и незыблемый, либо его нет…

— Но кому он нужен, такой порядок?! — воскликнул Перец сиплым шепотом.

— Порядок не должен быть кому-то нужен. Порядок первичен, а все остальное и остальные — для него и во имя него… Порядок — это то, что из хаоса смертных индивидуальностей создает бессмертного себя…

— Чушь какая-то!.. — фыркнул Перец. — Нормальная, не вполне трезвая женщина не может нести такую чушь. Тебя кто-то когда-то загипнотизировал… Ну, ладно, время вышло! Ты идешь со мной? — протянул он к Алевтине руку. — Не важно куда, лишь бы со мной?

— В шалаш?.. на край света?.. Под забор?.. Нет, пусик, ты был очень мил, но Порядок вернулся… Прощай, и не поминай лихом… Береги себя.

— Ты береги себя, — вздохнул Перец, вспомнив, что он не сумел ее уберечь.

— Теперь меня убережет Порядок, — твердо заверила Алевтина. — При смене, на сломе всякое случается… Но теперь, когда я подписала протокол, он пришел окончательно…

— Спасибо тебе за доброту и за любовь, Аленушка!.. Скоро ты узнаешь, где найти меня… Захочешь — приходи… До свидания.

Он качнулся к ней, но остановился. Только дотронулся до руки и повернулся уходить.

— Постой! — остановила его Алевтина и по-матерински, прижав к груди, поцеловала в лоб. — Иди, мой непутевый…

Глава 7

Молчун спал беспокойно и что-то бормотал во сне. Не так, как когда-то в бреду — тогда он кричал и все рвался куда-то. А сейчас тихо постанывал и бормотал: не то — мама, не то — Нава.

Один пластик принял форму лежанки — на ней и лежал спящий Молчун, другой Нава превратила в кресло, где и сидела рядом с Молчуном.

Неподалеку тихо плескалось озеро. Не Город, а просто озеро, чистое и красивое. Без прибрежных топей и камыша. Светлая слезинка Матери-Природы…

Нава улыбнулась, вспомнив, как радовался Молчун, когда она привела его сюда. Вдруг заулыбался, задышал всей грудью, встал на колени, набрал полные горсти песка и, хихикал, пуская его между пальцев.

— Ведь несъедобный, Нава? — радуясь чему-то, вопрошал он, — Не соль, не сахар?..

— Несъедобный, — подтвердила она, — Великое Разрыхление почему-то его не коснулось, хотя полоса боев уже ушла далеко отсюда.

— Мать-Природа бережет себя, — сказал Молчун, вдруг строго посмотрев на нее, а потом снова рассмеялся: — Да и что, право, разрыхлять песок? Он и так рыхлый. — И вдруг опять серьезно: — Ты тут хозяйка, Нава… Ну, одна из хозяек… Мой тебе совет: убереги это озеро. Просто так, для красоты… Не все в мире должно быть съедобно… Будешь приходить сюда, отдыхать душой… Может, и меня вдруг вспомнишь… среди своих великих дел… Хотя, что тебе вспоминать меня, козла грязного, — усмехнулся он криво.

— Что с тобой, Молчун? — удивилась Нава. — Никогда столько не говорил! Я даже и понять тебя сразу не могу.

— А сразу и не надо. Ты, главное, запомни, что я сказал, потом поймешь, когда бороться перестанешь…

— А я еще и не начинала, — заметила Нава.

— Начнешь, — пообещал Молчун, посмотрев на нее внимательно. — И потом, Кандид меня зовут! Я тебе уже говорил — Кандид!..

— Говорить-то говорил, — улыбнулась Нава, так смешно он сердился. Ей был смешон сам факт, что он — мужчина, сердится на нее — подругу. — Только пока мы шли, ты и слова не проронил. Я и подумала, что ты снова Молчун.

Он миролюбиво усмехнулся.

— Мое имя не зависит от того, молчу я или говорю, как и твое, Нава… А, в общем, называй хоть горшком, только в печку не суй! — сказал он что-то совсем несуразное, и Нава рассмеялась.

— Зачем же мне называть тебя горшком?! И что такое печка?

— Это поговорка такая, — объяснил Молчун-Кандид, который вдруг стал говоруном, — в моей… деревне.

— На Белых Скалах? — живо поинтересовалась Нава.

Он внимательно посмотрел на нее и ответил:

— Гораздо дальше Белых Скал… А горшком… Ну, иносказательно хотя бы… У нас… в деревне когда-то называли женщину «сосудом греха», только я с этим никогда не был согласен. Та, что дарит жизнь, не может быть сосудом греха… Ну, а твои подруги, похоже, считают мужчину горшком с дерьмом… Это ваше личное дело… Не мне судить, хотя я и с этим не согласен… А печка? Это такое приспособление для приготовления пищи. В ней горит огонь. Пища варится, жарится, печется и становится съедобной.

— Фу! Гадость какая! — брезгливо взвизгнула Нава. — Как вы такую гадость можете называть пищей? В ней же не остается ничего живого. Мертвечиной питаться опасно! Да и бесполезно!

— Так уж устроен наш организм, — пожал плечами Молчун-Кандид.

— Нет, вы его так мучаете, — покачала головой Нава, — организм ваш устроен нормально, если наша еда для тебя годится… То-то ты такой странный… Наверное, все вы там на Белых Скалах странные.

— Наверное, странные, — согласился Молчун. — Ты знаешь что, — сказал он вдруг, — Ты займись чем-нибудь. Я искупаться хочу, помыться…

— Я тоже! — обрадовалась Нава. — Давай вместе.

— Нет, — насупился Молчун. — Я сам. И ты на меня не смотри.

— Почему? — удивилась она. — Мы же всегда купались вместе.

— Ты была другой, — вздохнул он. — Да и я тоже, видимо… Раньше я считался твоим мужем, а теперь — козлом. Ты была милой девочкой, а теперь стала могущественной подругой… Да и зовут меня теперь иначе…

Он отвернулся и скрылся в кустах, росших по берегам речушки, вытекавшей из озера. Вскоре послышался плеск воды и пофыркивание.

Нава пошла к одежному дереву. То, что на нем росло, ей не понравилось. Она сосредоточилась и представила Молчуна в одежде, которая была ему по фигуре, в которой его не стыдно было бы показать подругам… Впрочем, лучше его никому не показывать. Над ее головой заклубился лиловый туман…

Обычно так не делалось. Подходили к дереву и выбирали себе одежду по размеру. В сущности, мешок с дырами для головы и рук. Но то было в деревне. Подруги могли себе позволить некоторые фантазии.

Нава сорвала с дерева готовую придуманную ею одежду для себя и для Мол… нет, для Кандида. Она постепенно привыкала к этому имени. Оно даже начинало ей нравиться. Она никогда не слышала такого имени в Лесу.