«Если», 2004 № 03 - Э. Грант

Пламя занялось, и уже понятно, что костер не потухнет, пока не прогорит. В пещере сразу становится светло, я поднимаю голову… И цепенею от ужаса. Прямо передо мной в странной, неестественной позе стоит Сергей. Он стоит, опустившись на одно колено и наклонясь вперед, а шаткое равновесие удерживает, упершись в пол левой рукой. В правой же он держит перед собой что-то светлое, блестящее и округлое. Я вижу его желтое, как воск, лицо и оскал исступленного блаженства на нем.

— Сергей… — выдыхаю я, но уже понимаю, что он не очнется. И картина действительно не меняется.

Немного придя в себя, я поднимаюсь и обхожу кругом это нелепое изваяние. Теперь понятно, что в руке у него жемчужина. Все-таки жемчужина! Размером с яблоко. Какой же была породившая ее морская зверюга!..

Пещера пуста. Нет ни сокровищ, ни скелетов, ни Драго. И не надо большого ума, чтобы понять: он решил, что я предала его. А разве нет? Недаром немцы говорят: «Что знают двое, то знает и свинья»… Как я посмела рассказать?! Вновь, как и сотни лет назад, он сменил свое жилище. А мне оставил на память лишь браслет месопотамской принцессы и консервированного любовника.

Я ложусь на пол возле костра, и слезы начинают душить меня. Неужели я больше никогда его не увижу?.. Я буду искать. Хотя бы для того, чтобы объяснить ему: я не предавала. Пусть я потрачу на поиски жизнь, зачем она мне теперь?.. Я закрываю глаза, чтобы только не видеть жутко-счастливую улыбку Сергея.

…Мне снится, будто я листаю «Энциклопедию», нахожу статью про магическую жемчужину, убеждаюсь, что все в ней правда, читаю дальше, и мне становится ясно, где и как разыскать Драго… И от радости я пробуждаюсь. А от жара и треска горящего хвороста просыпаюсь окончательно. Костер полыхает вовсю. Я отодвигаюсь, сажусь…

Держа в лапе плеер, Драго, с наушниками на голове, сидит напротив меня. Я вскакиваю на ноги, делаю к нему шаг… Нерешительно останавливаюсь, снова опускаюсь на пол.

— Драго, милый, — говорю я. — Прости меня. Я не хотела, честное слово…

— Не слыш-шу! — перебивает он меня и показывает когтистым пальцем на наушники. Потом снимает их и спрашивает:

— Наташ-ша, этот Бах, он ч-человек?

— Конечно, — смеюсь я сквозь слезы. — А кто же еще?

— По-моему, драк-кон, — качает он головой. □

Роберт Чейз

НЕВИДИМКИ

В час ужина студенческая столовая превращалась в дискуссионный клуб: критиковали профессуру, обсуждали учебные программы. Студенты английского факультета безжалостно поносили преподавателей, чье отвращение к собственному предмету достигало такой степени, что они готовы были разорвать его в клочья. Студенты-юристы иронически отдавали должное профессорам, способным вывернуть 14-ю поправку в оправдание того, что в данном месяце считалось политически корректным.

В этот вечер пришел черед Джули Хендерсон. Остренькие черты лица девушки напомнили Рику Уорнеру гремлина на картинке, которую он видел давным-давно. Тип прически явно выбрала для нее мать, когда девушке было не больше десяти лет. Сердитые глаза неопределенного цвета щурились на мир сквозь очки в темной оправе.

— На своей родине, в Колорадо, я часто бродила по нагорьям. По ночам я глядела на небо и поражалась его безмолвному блистанию. Мне казалось, что нет ничего заманчивее, чем работать в обсерватории и все глубже заглядывать в ночь. Я читала научно-популярные книги, и астрономия представлялась мне изумительной, уже почти собранной мозаичной картинкой.

— А теперь? — осведомился Рик, заглатывая неаппетитный горошек.

Страдальческий вздох.

— А теперь картинка рассыпалась ко всем чертям.

— Ну, не сгущай краски, — сказал Рик, стараясь, чтобы голос звучал сочувственно.

Джули раздраженно схватила салфетку и нарисовала круг.

— Вот Вселенная. Со всем, что она включает.

— Угу. — Мясной рулет вкусом уступал вате, что, впрочем, если вспомнить прошлые подвиги университетской столовой, было, наверное, к лучшему.

— Вот этот радиус показывает пропорцию тяжелых элементов во Вселенной. То, из чего в основном состоим ты, я и планеты. Не более трехсотой доли процента. Этот клинышек — звезды. Полпроцента. Свободный водород и гелий составляют сногсшибательные четыре процента.

Рик нахмурился, ощущая, что он кое-что упустил.

— Ну а остальные… э… девяносто пять процентов?

— Эту часть, — сказала Джули, очерчивая солидный сегмент, — принято считать темной материей. А вот этот сегмент, то есть почти треть целого, возможно, темная энергия.

Салфетка порвалась, едва Джули попыталась заштриховать долю темной энергии, но ручка продолжала двигаться взад-вперед, пока салфетка не превратилась в сплошную бахрому.

— А не объяснишь ли ты словами, понятными жалкому биологу, что такое темная материя и темная энергия? — спросил Рик.

Клокочущему смеху Джули позавидовала бы даже колдунья из «Белоснежки». Студенты за тремя соседними столиками обернулись, несколько секунд испуганно смотрели на нее и лишь после этого возобновили свои разговоры.

— Никто не знает! Никто ни малейшего понятия не имеет! А вернее, всяческих идей хоть отбавляй, причем подавляющее большинство ближе к метафизике и теологии, чем к тому, что я считаю наукой. Мы беспомощны, будто слепые котята, а нас тычут носом в факт, что в самом лучшем случае нам известно пять процентов происходящего.

— Ну, Джули, это уж чересчур, — сказал Ларри Рид, ставя свой поднос рядом с ее. В двенадцать лет Ларри был потрясен, наткнувшись на «Оду к Западному ветру» Шелли. И теперь метил в магистры в области английской литературы. Убедившись, что его консультант знает все о Деррида и Фуко, и ничего — о Байроне и Шелли, он бродил по университету с выражением непреходящей скорби на лице. — По-моему, ты дашь сто очков вперед любому из нас.

Он посмотрел на Рика, словно подначивая его перекрыть рекордно мрачный стон души Джули.

Рик покачал головой.

— У меня есть только мои кишечнополостные. Nausithoe и Phronima, Cunina и Arctapodema. И мириады их микроскопических родичей.

— А что они делают? — спросила Джули. Судя по ее тону, вопрос был задан просто из вежливости.

— По большей части умирают. Я пытаюсь нащупать идею стратегии «хищник — жертва» у прозрачных животных…

— Прозрачных? — переспросил Эрл Данкен. Второкурсник-юрист, он вечно спал на ходу по причине не то скуки, не то бурно проведенной ночи. Впервые на памяти Рика он казался полностью проснувшимся.