Помни о микротанцорах - Сергей Герасимов

Понимаете – ее голос, походку и плач. Я человек сдержанный, но меня это бесит.

– Она научится говорить?

– Да, и что?

– Значит, мы имеем дело с разумным существом. Альтернативный разумный вид.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Это существо – на девяноста девять процентов человек. И только на один процент паразитический организм. Поэтому она сможет ходить и говорить. Но это не делает разумным самого паразита.

Существо завыло снова.

– У вас есть грудь, к которой можно приложить этого младенца?

– У нее уже есть зубы и она может есть любую пищу. Но в первые два дня мы не будем ее кормить.

– Почему?

– Все правильно, – сказал Гектор, – я изучал отчеты о человеческих нуль-клонах. Все правильно. Ее не нужно кормить. Но мне не нравится этот вой.

Она чего-то требует от нас.

– Я знаю что ей нужно, – сказал шеф. – Подежурьте пока здесь, я вернусь через пять минут. Мы это дело уладим. Пусть пока посидит под столом. На всякий случай не подходите. От греха подальше.

– Вы дадите ей то, что она просит?

– Именно так.

Они помолчали, глядя на руки, торчащие из-под стола. Руки медленно опускались, так, будто их хозяйка начинала клевать носом, потом резко поднимались и снова начинали опускаться. Хорошая доза успокоительного давала о себе знать.

– Ваша дочь, – сказал Гектор, когда шеф ушел. – Как это было?

– Зачем вам моя дочь? – устало спросил Валин.

– Потому что я ее видел. Это клон. Зачем вы это сделали?

– Не надо меня спрашивать. Я очень устал. Не физически. Я устал так, что любой вопрос царапает меня как ножом. Вам это знакомо? Это даже не усталость, а я не знаю как назвать.

– Безисходность, – сказал Гектор. – Это всегда от безисходности.

– Все просто, – сказал Валин. – Это случилось из-за моей матери. Она умирала, а я обещал ее спасти. Спасти ее было невозможно, я это понимал, все это понимали. Она это понимала. Но я обещал. Иногда, в отчаянии, бывает так, что обещаешь просто чтобы подтолкнуть судьбу. И что-нибудь на самом деле происходит. Просто, когда обещаешь или клянешься, то связываешься с космической энергией.

– Я не верю в космическую энергию, – перебил Гектор, – люди, которые о ней говорят, просто плохо представляют себе, что такое энергия. Удобно назвать этими словами то, чего не можешь понять или объяснить. Значит, вы пообещали ее спасти и создали клона? Но зачем?

– Как только я пообещал, поклялся, что спасу ее, я стал ждать знака. Знак – это нечто необычное, подсказка, может быть. Я шел домой и всю дорогу думал, что я почувствую, если вдруг меня собьет машина (то был последний или предпоследний год автомобильных дорог), я думал и отвечал себе, что это было бы облегчением. Я так хотел покоя, что согласился бы и на могильный покой. Но я не мог позволить себе смерть, на мне лежала ответственность. Я пришел домой и еще в дверях услышал радио. Сообщали о новом открытии, о новом прорыве в биологии и медицине. Помните, эффект Мережковского? Перезапись сознания с одного мозга на другой? Я понял, что смогу спасти мать, переписав ее сознание на ДРУГОЙ мозг.

– Эффект Мережковского был доказан только для однояйцевых близнецов.

– Да, но клоны еще более близки, чем близнецы. Поэтому я надеялся, что у меня получится.

– Как вы сохранили ее сознание?

– Я заморозил ее. Ее замороженное тело до сих пор лежит в холодильнике. При быстром замораживании до квантовых температур вся информация сохраняется. Я собирался вырастить клон, годный для перезаписи, и записать на него сознание своей матери. Она бы умерла и родилась снова, и даже не заметила этого. Она бы только увидела меня постаревшим… И мир вокруг, еще более интересный и замечательный. Красочный. Она бы получила молодое или детское тело.

– При быстром замораживании информация не сохраняется, – возразил Гектор, – кристаллы льда в любом случае принимают форму микроскопических ножей и разрезают перегородки между клетками. Разве что глюкотиновый шок?

– Это само собой.

– Тогда возможно, – неопределенно сказал Гектор.

– Нет, невозможно. Я вырастил это тело. Но я воспитывал Миру как родную дочь. Она не знает, кто она на самом деле. То есть, она подозревала, но я убедил ее, что она на самом деле моя дочь. У меня даже есть справка генетической полиции. И уже не в этом дело. Просто она нормальный маленький человек. Если я запишу на нее чужое сознание, она сама умрет. Я не могу этого сделать. Она любит петь и рисовать. Она заразительно смеется и поздно встает по утрам. Она умная и способная. Как же я могу ее уничтожить? Вопрос стоит так: моя дочь или моя мать, жить может лишь одна из двух. И если об этом узнают… Тем более, что они принимают кодекс о генетических преступлениях.

Зачем они это делают? Они боятся вымирания?

– Вы уже прочли?

– Да. Запрещено все, что только можно придумать. За все – максимальное наказание. На нас катит средневековье. Скоро людей начнут сжигать на кострах. Вы думаете, что они это примут? Зачем?

– Затем, что человечество уже вымерло, – ответил Гектор. – Наши гены отличаются от генов шимпанзе всего на один процент. Но в прошлом веке уровень загрязнений и радиации повысился настолько, что начались спонтанные мутации. И общий генофонд человечества начал меняться. Мы уже на две трети процента отличаемся от людей девятнадцатого века. Пройдет несколько тысяч лет, наши гены перемешаются и люди будущего станут совсем непохожи на нас. Поэтому я говорю, что мы с вами уже вымерли. Есть лишь одно средство замедлить процесс: выбраковка всего генетически нестандартного и искоренение генетической преступности. Вы читали положение тринадцатое к новому кодексу?

– Нет, – ответил Валин.

– Любые клоны будут усыпляться без всякого судебного разбирательства. Только тройная экспертиза – и укол в вену. Клоны уже давно объявлены не-людьми. С ними никто не церемонится. Убийство клона не считается преступлением. Но до сих пор соблюдались хотя бы какие-то формальности. Теперь не будет даже суда. Просто эспертиза и смерть. И не обошлось без церкви.

Церковь одобряет. В каком-то смысле они правы. Сейчас каждый сумасшедший способен изменить свои гены и даже передать испорченные гены по наследству.

Поэтому малейшее послабление – и человечество вымрет мгновенно. Теряется перспектива, теряется смысл жизни. Люди перестанут творить, если узнают, что через сто лет человечество исчезнет. Если они перестанут творить, они начнут разрушать – и вымрут гораздо быстрее. Поэтому законы будут только ужесточаться.

– Этого следовало ожидать. Но мы будем драться.

– Драться бесполезно. Нужно прятаться.