Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Он посмотрел на Гадеса, словно давая ему шанс оборвать себя, но Гадес лишь чуть‑чуть шевельнул плечами, оставляя всё на усмотрение Смайта.

— Мы, конечно, следили за тем, как идёт ваш процесс в суде, — сказал Смайт. — Вы видели, как Энди Портер давал показания, не так ли?

Я кивнул.

— И он говорил о конкурирующих теориях, объясняющих механизмы возникновения сознания, помните? О том, что является его физическим коррелятом?

— Да. Это может быть что угодно от нейронных сетей до… э‑э…

— До клеточных автоматов на поверхности микротрубочек, составляющих цитоскелет нервной ткани, — сказал Смайт. — Портер предан компании; он рассказал так, будто в этом вопросе до сих пор нет ясности. Однако она есть — хотя знаем об этом только мы, компания «Иммортекс». Сознание — это клеточные автоматы; именно в них оно и возникает. Это уже без вопросов.

Я кивнул.

— Допустим. И что?

Смайт сделал глубокий вдох.

— А то, что с помощью процесса мнемосканирования мы получаем идеальный квантовый снимок вашего разума в определённый момент времени: мы составляем точную карту конфигурации, пользуясь метафорой Портера, чёрных и белых пикселов, которые являются полями клеточных автоматов, покрывающих микротрубочки вашего мозга. Это идеальный квантовый снимок. Но это и всё, что производит мнемоскан — снимок. И этого недостаточно. Сознание — это не состояние, это процесс. Потому что для того, чтобы этот снимок обрёл сознание, он должен самопроизвольно стать кадром из фильма, фильма, который создаёт собственную, не ограниченную сценарием историю, разворачивающуюся в будущее.

— Как скажете, — сказал я.

Смайт энергично закивал.

— Снимок становится фильмом, когда белые и чёрные пикселы оживают. Но они не сделают это сами: им нужно дать правила, которым они станут подчиняться. Ну, вы знаете: стань белым, если три твоих соседа чёрные и всё такое. Но эти правила не встроены в систему. Они наложены на неё. Как только это произошло, клеточные автоматы продолжают свои перестановки бесконечно — и это и есть сознание, это и есть феномен осознания своего бытия, внутреннего мира, существования в качестве «кого‑то».

— И как же вы добавляете правила, регулирующие перестановки? — спросил я.

Смайт поднял руки.

— Мы этого не делаем. Не умеем. Поверьте, мы пытались — но ничто из того, что мы делаем, не способно заставить пикселы что‑либо делать. Нет, правила приходят из уже обладающего сознанием разума субъекта, который подвергается сканированию. Лишь потому, что настоящий, биологический мозг первоначально оказывается квантово спутанным с новым, искусственным, лишь поэтому пикселы в новом мозгу становятся клеточными автоматами. Без этой первоначальной спутанности нет процесса живого сознания, лишь мёртвый слепок с него. В наши искусственные мозги не встроены эти правила, так что если только сознание в скопированном мозгу почему‑то приостанавливается, то не существует способа запустить его снова.

— То есть если кто‑то из нас заснёт… — сказал я.

— То умрёт, — закончил Смайт. — Сознание никогда не перезапустится.

— Но почему это такой большой секрет?

Смайт посмотрел на меня.

— Более дюжины других компаний пытаются выйти на этот рынок; к 2055 году он обещает достигнуть объёма в пятьдесят триллионов долларов. У них у всех есть свой вариант нашего процесса мнемосканирования; все они умеют копировать пиксельные узоры. Но пока что мы — единственные, кто знает, что квантовая спутанность с исходным разумом запускает скопированное сознание. Без соединения разумов, по крайней мере, в самом начале, дубликат не будет ничего делать. — Он покачал головой. — Однако по какой‑то причине ваш разум после отключения перезапускается сам.

— Я только раз отключился, — сказал я, — и то сразу после первого запуска. Вы не можете знать, что это происходит всегда.

— Очень даже можем, — сказал Смайт. — Копии вашего разума, похоже, каким‑то образом генерируют правила для своих клеточных автоматов спонтанно, без посторонней помощи, без подключения к оригиналу. Мы знаем, потому что мы инстанциировали в искусственные тела множество копий вашего разума — и здесь, на Луне, и там, на Земле — и всякий раз, когда мы это делали, копии самопроизвольно запускались. Даже если мы их отключали, они потом просто запускались снова.

Я нахмурился.

— Но с чего бы мне так отличаться от остальных в этом отношении? Почему мои копии запускаются сами?

— Хотите честного ответа? — спросил Смайт, вскидывая свои платиновые брови. — Я не уверен. Но я думаю, что это как‑то связано с тем фактом, что вы дальтоник. Видите ли, сознание — это, по большому счёту, восприятие квалий: того, что существует лишь как порождение разума, таких вещей как горечь или спокойствие. Цвета — это самые базовые из квалий. Вы можете взять красную розу и изъять из неё стебель, или шипы, или лепестки: они являются отдельными, реальным сущностями. Но можете ли вы изъять из неё её красноту? О, вы можете удалить её — отбелить розу — но вы не можете снять с неё красноту и указать на неё как на отдельный объект. Краснота, синева и прочее — это лишь ментальные состояния; нет такой вещи как краснота сама по себе. Так вот, случайно мы дали вашему разуму доступ к ментальным состояниям, которых он никогда ранее не испытывал. Он попытался ассимилировать новые квалии, и не смог — и это привело к крэшу. Вот что случилось, когда Портер впервые вас скопировал — у вас случился крэш, и вы отключились. Но потом ваше сознание перезапустилось, само по себе, словно желая осмыслить новые квалии, встроить их в свою картину мира.

— Это делает вас бесценным объектом для изучения, мистер Салливан, — сказал Брайан Гадес. — Других таких как вы просто нет.

— Других таких как я вообще не должно было быть, — сказал я. — Но вы продолжаете создавать копии. И это неправильно. Я хочу, чтобы вы отключили все незаконно изготовленные копии меня, уничтожили запись, сделанную во время мнемосканирования и никогда больше не делали моих копий.

— Иначе…? — спросил Гадес. — Вы не сможете даже доказать, что они существуют.

— Вы думаете, вам было тяжко с биологическим Джейкобом Салливаном? Поверьте: вам не захочется иметь дело со мной настоящим.

Эпилог

Сто два года спустя: ноябрь 2147

О Господи!

— Что?

О Господи! Боже…

Я не слышал голосов у себя в голове уже больше столетия. Я думал, что они ушли навсегда.