Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

— Ладно, скажите ему, что я только что послал ему подарочек.

Грузовой отсек ракеты имел форму цилиндра высотой метра три и диаметром примерно метр. По сравнению с ним третий класс казался роскошным.

— Как… э‑э… вы хотели бы расположиться? — спросил Хесус Мартинес, мускулистый лысый мужчина, надзирающий за погрузкой.

Я посмотрел на Карен. Она вскинула брови, оставляя это на моё усмотрение.

— Лицом к лицу, — сказал я. — Окон нет, так что смотреть будет особо не на что.

— Света тоже не будет, — сказал Хесус, — когда задраят люки.

— А вы не можете дать с собой нам этих светящихся штук? — спросил я. — Люцифериновых, или как их?

— Думаю, можно, — ответил Хесус. — Но каждый грамм стоит денег.

— Запишите на мой счёт, — сказала Карен.

Хесус кивнул.

— Как скажете, миссис Бесарян. — Он велел стоящему рядом с ним человеку принести световых палочек, потом, снова повернувшись к нам, сказал: — Вы ведь понимаете, что нам придётся пристегнуть вас на первый час, когда ракета будет разгоняться с постоянным ускорением. Но потом вы сможете отстегнуться, если пожелаете. Как видите, мы уже выстлали внутреннюю поверхность грузового отсека смягчающим материалом. Ваши тела прочны, но старт будет тяжёлым.

— Это нормально, — сказал я.

— Хорошо, — ответил Хесус. — Сейчас время Т минус шестьдесят минут. Давайте устраиваться.

Я вошёл в вертикальный цилиндр грузового отсека и прислонился к закругляющейся стене напротив входа. Потом я развёл в стороны руки, приглашая Карен к себе в объятия. Она тоже вощла в отсек и обхватила меня. Почему бы нам так и не лететь, обнявшись? Конечности у нас не затекают.

Хесус и двое его помощников немного подвигали нас и пристегнули.

— Такие, как вы, искусственные тела — это, возможно, будущее пилотируемой космонавтики, — сказал Хесус, не прерывая работы. — Никакого жизнеобеспечения, и о длительных перегрузках беспокоиться не нужно.

Тот, кого Хесус отправлял за световыми палочками, вернулся.

— Они светят по четыре часа каждая, — сказал он, переламывая одну и встряхивая; она залила помещение светом… зелёным, полагаю, то был оттенок зелёного цвета. — У вашего брата нормальное ночное зрение?

— Более чем нормальное, — ответил я.

— Тогда вам будет достаточно одной за раз, но на всякий случай вот ещё.

Он засунул их в сетчатый карман, закреплённый на стене грузового отсека, где Карен легко могла их достать.

— Да, и её одно, — сказал Хесус. Он протянул мне нечто такое, чего я не видел уже очень‑очень давно.

— Газета? — спросил я.

— Сегодняшняя «Нью‑Йорк Таймс», — ответил он. — Ну, по крайней мере, первая страница. Они печатают тысячу экземпляров ежедневно, на бумаге, для Библиотеки Конгресса и нескольких чудаков, готовых платить по тысяче баксов за печатный экземпляр.

— Ага, — сказал я, — слышал о таком. Но зачем это мне?

— Таковы были инструкции от парней на Луне. Это поможет вам доказать, что вы прилетели с Земли; никаким иным способом, кроме как грузовой ракетой, газета не могла добраться до Луны за двенадцать часов.

— О, — сказал я.

Хесус запихнул газету в другой сетчатый карман.

— Всё готово? — спросил он.

Я кивнул.

— Да, — сказала Карен.

Он улыбнулся.

— Мой вам совет: не говорите о религии, политике или сексе. Ни к чему затевать спор в ситуации, когда вам друг от друга никуда не деться.

С этими словами он захлопнул изогнутую дверь грузового отсека, и мы остались одни.

— Ты в порядке? — спросил я Карен. Мои искусственные глаза адаптировались к полутьме быстрее биологических; опять же, наверное, благодаря различиям между электроникой и химическими реакциями.

— Мне хорошо, — ответила она; это прозвучало вполне искренне.

— Кстати, ты раньше летала в космос?

— Нет, хотя всегда хотела. Но к тому времени, когда начал развиваться космический туризм, мне уже было под шестьдесят, и доктор меня отговорил. — Пауза. — Как хорошо больше не беспокоиться об этом.

— Двенадцать часов, — сказал я. — Это может показаться вечностью, если нельзя заснуть. А мы ведь даже не можем эмоционально расслабиться. В смысле, что там на Луне вообще происходит?

— Они вылечили другого тебя. Если бы у тебя этой болезни не было, значит…

Я чуть‑чуть качнул головой.

— Это врождённый дефект. Можно называть вещи своими именами.

— Ну, если бы у тебя его не было, ты бы не пошёл на мнемосканирование в таком возрасте.

— Я… прости, Карен, я не критикую твой выбор, но, в общем, если бы у меня не было этого врождённого дефекта, я не уверен, что вообще стал бы этим заниматься. Я никогда не стремился обмануть смерть. Я лишь не хотел, чтобы меня обманули, лишив нормальной жизни.

— Когда я была в твоём возрасте, я вообще не задумывалась о том, чтобы жить вечно, — сказала Карен. А потом её тело немного сдвинулось, словно чуть‑чуть сжавшись. — Прости; я не должна была так говорить, да? Я не хочу, чтобы ты комплексовал из‑за нашей разницы в возрасте. Но это правда. Когда впереди ещё десятки лет жизни, они кажутся такими долгими. Всё относительно. Ты читал Рэя Бредбери?

— Кого?

— Вздох. — Она снова произнесла слово, а не изобразила звук. — Когда я была подростком, он был одним из моих любимых писателей. Один из его рассказов начинается, когда он — или его персонаж; уж мне‑то как писателю не стоило бы смешивать автора и его героя — вспоминает свои школьные годы. Он говорит: «Представьте себе лето, которое никогда не кончится». Школьные летние каникулы! Всего два коротких месяца, но когда ты молод, они кажутся бесконечными. Однако когда тебе восемьдесят и доктор говорит, что тебе осталось всего несколько лет, то годы, даже десятилетия уже не кажутся достаточно долгими, чтобы переделать всё, что тебе хочется.

— Ну, я… ох ты ж…!

Двигатели взревели. Нас с Карен крепко потянуло вниз, к полу грузового отсека. Рёв ракетных двигателей был слишком силён, чтобы можно было разговаривать, так что мы просто слушали. У наших искусственных ушей были встроенные предохранители; шум не мог нам повредить.

Тем не менее, он был невероятно громким, и трясло корабль немилосердно. Через некоторое время раздался громкий лязг — как я предположил, отсоединились фермы, не дававшие ракете начать своё полёт вверх. Мы с Карен поднимались на орбиту быстрее, чем кто‑либо из людей до нас.

Я крепко сжимал её, и она так же крепко сжимала меня. Становилось понятно, какие части моей анатомии были лишены сенсоров. Мне казалось, я должен был ощутить, как стучат зубы, но этого не было. И спина наверняка должна болеть от сжатия нейлоновых колец, которыми переложены мои титановые рёбра, однако ощущений, с этим связанных, также не было.