«Если», 1994 № 01 - Брайан Олдисс

Что касается опасений о «засилье» пациентов, то существующие в лечебных учреждениях внутренний распорядок, обязанности поступающих сюда больных не позволят конфликтным пациентам диктовать свою волю в ситуациях, где все решает компетенция врача и персонала. Но совершенно очевидно, что новый закон потребует серьезной психологической перестройки медиков. Раньше статья об ответственности за неблагоприятный исход лечения имелась лишь в Уголовном кодексе. Теперь в законе предусмотрена ответственность — материальная и моральная, что существенно именно сейчас, когда мы стоим на пороге медицинского страхования.

Недавно в наш институт обратился один известный хирург. Делай в прошлом году серьезную внутри- полостную операцию, он по небрежности зашил и салфетку. Обнаружилось это через год, когда пациент проходил обследование в другой больнице. Забывчивость профессора не имела никаких неблагоприятных последствий для здоровья пациента, однако его дочь предъявила хирургу иск на очень большую сумму. Дело будет решать суд.

— В своих книгах, выступлениях вы постоянно призываете к тому, чтобы в медицине гуманизм и безопасность для человека стояли на первом месте. Но гуманизм, оказывается, палка о двух концах. Аборт в отношении эмбриона не гуманен: убийство! Но запрет на аборт немилосерден к женщине, игнорирует ее право на свободное материнство. Гиппократ учил: не навреди. Но заповедь постоянно нарушается. Почка, взятая у родственника больного, спасает последнего, а как же быть с тем, кто ее дает? А в истории с Бэби М.? Гуманность по отношению к одной семье оборачивается ущербом для другой. Наконец, мы требуем сердобольного отношения к глубоко дефективным детям, безнадежным больным, запрещаем эвтаназию. Но каковы мучения родственников, матерей! И часто на всю жизнь. Благоговение перед жизнью вещь хорошая, каждому понятная и близкая, но вам не кажется, что эта этика несколько абстрактна и ради высокого принципа проходит мимо страданий конкретных людей, чья жизнь становится тяжким испытанием? Какой же подход выбрать: «кантианский», когда действия врача оцениваются, исходя из их соответствия долгу, нравственному императиву, или «утилитарный», признающий высшей ценностью реальное благополучие человека?

— Однозначного ответа нет и быть не может. Биоэтика побуждает нас заглядывать в такие бездны, где простые, ясные решения подчас невозможны. Но я исхожу из того, что побеждать все-таки должно гуманное начало.

«— Батюшка! Павел Иванович! — удивляется токарь, видя перед собой доктора. — Вашескородие! Благодетель!

Хочет он вскочить и бухнуть перед медициной в ноги, но чувствует, что руки и ноги его не слушаются.

— Ваше высокородие! Ноги же мои где? Где руки?

— Прощайся с руками и ногами… Отморозил! Ну, ну… чего же ты плачешь? Пожил, и слава Богу! Небось, шесть десятков прожил — будет с тебя!

— Горе!.. Вашескородие, горе ведь! Простите великодушно! Еще бы годочков пять — шесть…

— Зачем?

— Лошадь-то чужая, отдать надо… Старуху хоронить… И как на этом свете все скоро делается! Ваше высокородие! Павел Иванович! Портсигарчик из карельской березы наилучший! Крокетик выточу… Доктор машет рукой и выходит из палаты. Токарю — аминь!»

Черри Уайлдер

ЛЕТО ДВОЙНИКОВ

1

От службы безопасности не было спасения даже в лаборатории. Только профессор собрался исследовать обломок горной породы, как из-за двери послышался голос его старшего помощника Кэртойса. Скрипя зубами, тот давал пояснения двум агентам СБ. Да, сам Хьюбри Холл построен был еще в средние века. Оранжерея появилась в девятнадцатом столетии, водопровод прочистили и подновили в двадцатом, а лаборатория — Кэртойс широко распахнул дверь — возникла совсем недавно.

Увиденное произвело на инспектора СБ Брюстера сильное впечатление. Особенно его поразило то, сколько тут всяких разных компьютеров, причем явно заокеанского производства. Он искоса поглядел на Адамсона, своего коллегу, которому поручено было оценить возможности профессорской аппаратуры.

— Нас ждали, — пробормотал Адамсон.

Брюстер огляделся и увидел камеру из разряда

тех, что до сих пор устанавливают в банках, и записывающее устройство. Проследив за взглядом агента, Кэртойс слабо усмехнулся.

У приборов возился молодой здоровяк в белом комбинезоне — должно быть, младший лаборант Эд Грей из Кальтека. Профессор, чье кресло стояло на помосте в дальнем конце комнаты, оторвался от работы и поднял голову.

— Доброе утро! — бросил он, ехидно ухмыльнувшись. — Чем обязан?

Брюстер вздохнул. Ему уже приходилось иметь дело со стариком, и он понял, что тот настроен весьма воинственно.

— Профессор Лэтэм…

— Он самый! — воскликнул профессор. — Он самый и есть. Сидни Иразмес Лэтэм… запомнили? А вы, верно, посланцы небес?

Брюстер предъявил удостоверение и сделал было шаг к помосту, но профессор замахал руками.

— Подождите! Мне нужен еще один свидетель. Она будет стенографировать наш разговор.

Он наклонился к интеркому. Эд Грей быстро подошел к стеклянной двери, которая выходила в сад. Агенты СБ и Кэртойс последовали его примеру.

Когда-то это был настоящий сад, а теперь буйно разросся и пришел в запустение. Под деревьями с книгой в руках сидела девушка. Она читала. Тени, которые отбрасывали ветви и листья, причудливым узором ложились на ее обнаженные руки и на раскрытые страницы книги.

— Верити! — позвал профессор. — Зайди, пожалуйста, сюда.

Девушка отложила книгу и направилась к лаборатории, отводя в сторону преграждающие путь ветки.

Брюстер был очарован. Верити Лэтэм, дочь профессора Лэтэма. Разумеется, он ознакомился с ее досье: из воинствующих «зеленых», свихнулась на защите окружающей среды, специалист то ли по современной английской литературе, то ли по классической. Защитила диссертацию во время шестимесячного пребывания за решеткой, потом для восстановления сил была отправлена в Кенийский заповедник. Вон, загар до сих пор не сошел, да и длинные светло-русые волосы выгорели. Пару раз ее допрашивали по поводу отца, но она упорно отмалчивалась. Интересно, что она на самом деле думает о папаше, который врезал интерком в ствол дуба?