Соглашение о неразглашении - Скотт Вестерфелд

Шестеро камер-жокеев лихо рванулись настолько близко, насколько позволял жар, стараясь записать всплески и скачки пламени. Они пытались захватить особо драматические подробности: стропила, рушащиеся в ливне искр, взрывающийся карман запертого воздуха. Нам хотелось ухватить особый блеск этого пожара, чтобы художественный директор "Falling Man" мог обойтись без хитроумных алгоритмов распространения огня, которыми пользуются все другие FX-компании. Мы хотели чего-нибудь уникального, почти реального.

Словно ученые девятнадцатого века, делающие фотографии духов, мы пытались запечатлеть душу этого пожара.

Помощница, которой я позволил начать пожар, положила руку мне на плечо. Я повернул голову, и был поражен явной пироманиакальной радостью в ее глазах. Прикосновение женщины было бессознательным, несексуальным, и я увидел, что ее двадцати-с-чем-то-летняя невинность записана на ее лице танцующим огнем, и своим изнуренным, тридцати-с-чем-то-летним разумом предпочел ее самому пожару. Я смотрел на нее, пока сильный треск и внезапный вздох команды не вернул мой взгляд обратно к пожару.

Один угол дома грозил обрушиться.

Клуб огня вырвался из фундамента, жадным языком лизнув по схождению двух стен. Поддерживающая балка, скрытая за этой колонной огня, наверное, была из сырой, свежей древесины, она зашипела, со взрывом выбросив пар и искры. И начала гнуться, скручиваться, корчась, словно змея, запертая в цилиндре из газа и плазмы.

"Классный кадр!", крикнул я, махая, чтобы все переносные камеры перебежали на эту сторону. Я тяжело задышал, сердце забилось, и похмелье от сигарильос внезапно прошло. Я пробежал несколько шагов в сторону дома. Даже на этих немногих метрах температура заметно возросла, пламя теперь водило тяжелой, палящей рукой по моему лицу. Оно сушило мои контактные линзы, которые жестоко сжимали глазные яблоки, словно маленькие полусферические когти.

Я чувствовал себя так, словно я пробуждаюсь из долгого сна, словно осознаю изысканные подробности вещного мира после продолжительного пребывания в ВР.

Я повернулся к помощнице, следовавшей за мной, и прокричал: "Вот почему мы делаем это!"

Она кивнула, ее зрачки были широки, словно нули на стодолларовой банкноте.

Один из камер-жокеев припал на колени прямо передо мной, его маленькая камера жужжала, как испуганная пчела.

"Дай-ка мне эту штуку!", сказал я.

Для последних слов это мило, вам не кажется?

Я вжал один глаз в видоискатель, крепко зажмурил другой, предохраняя его от жара, и двинулся вперед. Я подобрался еще ближе, теперь жар ощущался горячим ветром.

Объекты в видоискателе кажутся дальше, чем на самом деле.

Кто-то предостерегающе крикнул, но это был мой кадр.

В ограниченном поле зрения камеры я не видел всего. Но предполагаю, что угловая балка сломалась у основания и выпала наружу, вытолкнутая газами, запертыми в ее сырой древесине, а может каким-нибудь случайным взрывом внутри дома.

Она выскочила наружу, шипящая, пламенная рука, и мощно ударила меня там, где я стоял на коленях, закрываясь рукой от бушующего огня. Меня убил не огонь, а всего лишь прозаическая кинетическая энергия. Мой труп почти совсем не обгорел.

Дьявол (он же Вельзевул, Сатана, и артист, ранее известный под именем Принц Тьмы) принял меня в офисе весьма напоминающем клетушку моего отца, когда он работал на IBM. Здесь была такая же кайма липучек по бокам широкого старого монитора с катодно-лучевой трубкой, ритмичное чавканье фотокопира в углу, изобилие бумаг повсюду, как в эпоху до электронной почты, и сам Старый Чесака сидел в синем костюме, белой рубашке и красном галстуке.

Только костюм на нем выглядел лучше, чем на моем папочке.

Он приветственно кивнул. Не было нужды в представлениях, я точно знал, кто он такой. Кроме всего прочего, это же был сам Дьявол. Лукавая улыбка, обольстительная грация, проявляемая даже в до-эргономическом офисном кресле, беспримесная красота лица — все делало очевидным его происхождение из падших ангелов. Я не сомневался, что все это реально.

Только IBM-окружение казалось здесь несколько странным.

"Это что, какой-то иронический вид наказания?", спросил я, представляя себе вечность, заполненную писанием кода на Коболе и ношением галстука на службе. Самый подходящий удел для бойчика эпохи Новой Экономики.

"Совсем нет", ответил Сатана, элегантно взмахнув ладонью. "Ирония мертва. Ее убило ваше поколение. И кроме всего прочего, ничто не превзойдет жгучего пламени. Мы работаем в бизнесе проклятия, а не поэтической справедливости."

Его прозрачные глаза сделали круг, пройдя по кофейной кружке с жокеем, по пыльному, в отпечатках пальцев стеклянному экрану КЛТ, по трижды факсированной картинке офисного юмора, пришпиленной к стене клетушки, вбирая все в себя с неизбывной печалью. Он был чертовски мил, как и утверждалось.

Он взглянул на меня и вздохнул.

"Я хотел таким видом продемонстрировать вам наши слабые места."

Я с ужасом посмотрел на него: "Они в плохом офисном дизайне?"

"Не совсем", ответил Дьявол. "Хотя должен сказать, эта клетушка сокрушила больше душ, чем я в свое время." Он внимательно посмотрел на хранитель экрана терминала: надпись НА ЭТОМ СТОЛЕ НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ медленно перемещалась со спокойной безнадежностью. Он содрогнулся, потом повернулся ко мне.

"Если честно, то мы нуждаемся в вашей помощи."

"В моей помощи?"

"В вопросах FX."

Я сощурил глаза.

"Понимаете", продолжал Дьявол, "за последние несколько десятилетий мы здесь в Аду начали сознавать, что испытываем некоторые затруднения… э-э, с нашим внешним видом."

"Я не совсем вас понимаю."

Он улыбнулся.

Потом пожал плечами. "Мне кажется, все это видеоигры, хотя некоторые из моих креатур утверждают, что виновна CGI-графика. Но что бы ни считать виновным, недавние исследования обнаружили, что средний американец мужского пола проводит до четырнадцати часов в неделю в разного сорта интерактивной инфернальной обстановке. И мы просто не можем конкурировать с графикой современных стрелялок. Многие души, поступающие сюда вниз в последнее время, находят преисподнюю несколько… э-э, скуповатой на эффекты."

"Вы хотите сказать?…"

"Увы, да", пожаловался Дьявол. "Ад теперь плохо выглядит на ТВ. И в реальности не лучше."

Это оказалось правдой.

Мы парили над прОклятыми, их голоса доносились великим воплем-плачем страдания и боли. Хотя мы плыли над языками пламени довольно высоко, жар впивался в меня, словно рыболовные крючки. Каждый квадратный дюйм эпидермиса ощущался сожженной на солнце плотью спрыснутой соусом жалененьо. А вонь была гораздо хуже сернистого газа, который мы знаем по тухлым яйцам. Он явно был более рафинированным: химически чистая сера пятой степени, хотя и с более темным, мрачноватым оттенком, словно дохлая крыса за стеной. В общем, вонь жуткая даже на нашей порядочной высоте. Я не смог представить, каково находиться посреди этой огненной бездны.