Изнанка матрешки. Сборник рассказов - Виктор Васильевич Ананишнов

– Нам с Павлом Андреевичем тоже…

– Да уж, – вздохнул и Мазков.

Нет, это невозможно!

Стоит со своим благоверным, а глаза на меня пялит. Даже народ оборачивается, посмеивается.

Селянинов отвернулся, но в окно вагона метро Татьяну Славину было видно ещё лучше, даже головы чужие не мешали. Страшненькая… И на обычный взгляд, и через зеркало окна. На работе мигера мигерой. А в метро от неё словно токи какие исходят, так она на него смотрит. Однажды он с женой вот так ехал, так та с месяц потом рассказывала своим знакомым, каким чарам подвергается её муж, Володичка, со стороны некоторых его сотрудниц.

За ночь, что ли она созревает до любви или чего там ещё к нему? А потом обо всём забывает? На работе не взглянет, слова лишнего не скажет. Стесняется?

А Татьяна смотрела на Селянинова и думала: «Дурачок ты, Вовочка! Брата моего до сих пор мужем считаешь. Как же, прощаясь, целуемся, а Лариска твоя вертит тобой как болванчиком, а ты и рад…»

Думала, но никогда ни словом, ни делом не выражала свои потаённые мысли. Только в короткие минуты езды в метро, когда ни о чём больше не думалось, она позволяла себе посмотреть на него и увидеть его беспокойство от её внимания.

Из вагона выходили разом, но никогда не вместе, и никогда он с ней за порогом лаборатории не перекинулся лишним словом.

Его уже поджидали дружки – Игорь Ветров и Алёша Стынов. Они шумно здоровались, будто век не видались. Её замечал только Алёша, полу обнимал за плечико, притискивал. Но тут же отставал и уходил к друзьям. Она шла за ними. Чаще одна. Иногда к этому времени появлялась Вероника. Это когда не опаздывала на работу. Однако поговорить с нею было не о чем. Сколько лет сидят стол к столу, а не то что подружками не стали, но и общих тем, кроме деловых, для разговора не находили.

Эксперимент начинался спокойно, неспешно. Обсуждения особого не было, потому что обсуждать-то нечего, а делать какие-либо прогнозы – и подавно.

Пока вводили в программу эксперимента сведения о себе, в лаборатории стояла тишина. Некогда отвлекаться. Перечень вводимых характеристик занимал толстенькую книжку.

Обстановка изменилась, когда наступил период перекрёстных оценок сотрудников и оценка внелабораторных участников эксперимента.

– Сергей Владимирович, – капризно подзывала Корчагина Вероника и громко, дабы все слышали, спрашивала: – Если Ветров не купил мне мороженое, я могу отметить его жадность и, вообще, его плохое отношение к женщинам?

– А мне, – скаля зубы, жаловался Толя Имлов и хитро посматривал на товарищей, – мне тут Мазков ни за что пообещал влепить выговор. Это тоже можно отметить?

– Не опаздывай на работу. Покажи это как справедливость Павла Андреевича и его забота о дисциплине в коллективе, – подсказывал ему Миша Лесман и смеялся самому себе.

Но были вопросы и сложнее, и серьёзнее, которые просто так не задашь и не ответишь на них. Симпатии и антипатии, межличностные отношения и мнения, дефицит информации о ком-то и её избыток, тайные и явные доброжелательство и враждебность – всё это лежало на совести участников эксперимента и трудно втискивалось в обширное, но не беспредельное прокрустово ложе программы.

Постепенно из различных представлений о себе и других игроках эксперимента возникали некие квазиличности. Им предстояло действовать в программе самостоятельно и вступать во взаимодействие с такими же квазинастоящими характерами для получения научных результатов.

Первые дни работы электронного коллектива несколько обескуражили составителей программы.

– Если мы правильно расшифровываем их действие, то они там приступили к составлению собственной программы аналогичной нашей, – информировал Корчагин совещание у директора института.

– Интересно, – играя авторучкой, без энтузиазма проговорил Воробьёв. Почему-то ему казалось, что он именно этого и ожидал. Связистам повезло, а у них пока что ляпсус. – Инерция мышления… Вернее, направленность работы лаборатории при подготовке эксперимента передалась и им. Или так было задумано?

– Такого мы не задумывали и не предвидели, – сверкнул линзами очков Корчагин. – Об инерции… Не уверен. Думаю, это их собственная инициатива.

– Это что же? Программа в программе, получается! – воскликнул Мазков. – Программа в степени! Не получим ли мы бесконечную степень, а, значит, и бесконечное упрощение?.. А ведь тогда это – пшик!

– Ну почему такие мрачные прогнозы? – не согласился Корчагин. – И вдруг не упрощение?

– Как мне известно, – медленно сказал Воробьёв, – ни у кого из наших предшественников ничего подобного не было. – Он помолчал. – Будем надеяться, что это и вправду их инициатива, не более того. А это, – он усмехнулся, – уже кое-что.

Программа.

– Нам нужна Программа!

Мазков вздрогнул от резких слов Воробьёва.

– Понимаю, Олежек, – сказал он и сложил губы трубочкой. – Корчагин готов, группа поддержит!

– Ваше мнение, Сергей Владимирович? Только покороче, а то опять начнёте развозить тары-бары!

– Мне некогда заниматься этими тарами-барами, – насупился Корчагин. – Но, в принципе, ребята готовы. К тому же, какая разница им и нам, какую составлять Программу. Просто любопытно посмотреть, как она поведёт себя, когда останется наедине сама с собой.

– Тэт-э-тэт, так сказать, – хихикнул Мазков. – А кого, Олежек, подключим?

– Как договорились. Вас, меня, отделы и лаборатории, имеющие связь с группой Корчагина.

– Я тут уже составил списочек…

– Можно посмотреть? – оживился Корчагин, до того тупо смотревший в стол, и бесцеремонно потянул лист бумаги из рук начальника отдела. – Э-э, нет! С Соколовым я не сработаюсь и не уживусь. Ну, его! Он же – во! Дундук и не лечится!

– Ну, уж? – вяло усомнился Мазков.

– Да, точно!

– Перестаньте! – Воробьёв брезгливо надул губы. – Не нравится, вычеркнем. Что нам стоит?.. Кто ещё?

– Куликовский вот… Ушкин этот… Да и тот ещё подарок – Огоберидзе, – быстро перечислял Корчагин неугодных ему лиц.

– Ушкин пусть останется. Как-никак, а всё-таки мой зам. Остальных вычеркнем. Добавьте сами вместо них, кого считаете нужным. Всё!

Татьяна Славина любила Вовочку Селянинова. Но, как она ни старалась привлечь его внимание, он её не любил, и видел в ней лишь сухое воплощение математики.

Удивляться этому не следует, так как Селянинов вообще никого не любил. Всегда держался в тени, был скромен до оскомины и до неприятного вежлив со всеми.

Поэтому, наверное, руководитель эксперимента Корчагин Сергей Владимирович решил ввести в Программу прообраз Селянинова в качестве самостоятельной, наделённой степенями свободы, единицы. По мысли Корчагина нужен был именно такой, несколько инфантильный, склонный к созерцанию, но не к решительным действиям Наблюдатель за действиями Программы.

Селянинов сам себя и запрограммировал, передав двойнику часть своего интеллекта, логику мышления и некоторые воспоминания из прожитого.

– Сегодня, – сказал торжественно Корчагин на последнем собрании тех, кто подготовил Программу, – состоится ввод в нашу с вами Программу Наблюдателя. Назовём его так… – Руководитель кашлянул, поправил очки и произнёс имя: – Назовём его Индексóвый Владимир или Индевлад… – Реакция группы была скромной, а Корчагин ожидал хотя бы реплик, оттого спросил: – Не нравится что