Изнанка матрешки. Сборник рассказов - Виктор Васильевич Ананишнов

его суровело. – Они расплодились, захватили Землю и заставили нас… – Он делал паузу, сыто отваливался от стола, уставленного бутылками и закусками, на спинку стула и задавал вопрос: – Жить?

– Какое это житьё? – горестно отвечал Деркач и ковырял вилкой в зубах.

– Во! – жарко выдыхал Лёня. – И мы, менки… Мы, венцы природы, из-за них должны… в этих каменных мешках, в пыли и вони…

Деркач снова, прикрыв от напряжения глаза, лез вилкой в рот, причмокивал и выдавливал:

– Угу!.. Вони…

– Природа! Чистая! Нетронутая! Вот удел Земли!.. И менков! – вдохновенно декламировал Лёня.

– И белый снег! – добавлял немногословный Иванс и не отрывал взгляда от гуляющей на набережной толпы, искал, по его утверждению, идеал мечты.

По наивности я им предлагал всё бросить и уйти в горы, к ледникам, туда, где можно ещё смочить ноги слезами ночи – чистой росой, где резвится в звонких реках форель и где ещё голубеют первозданные снега.

Они, пьяные, со слезами на глазах соглашались со мной, называли Моисеем менков, лапали меня потными руками и всхлипывали:

– Уведи нас туда… Подальше от проклятых лодов…

Но за всё лето мы не побывали ни в одном городском саду или парке. Какие уж тут ледники? Рестораны, оргии, вечная охота за деньгами, кражи и взломы.

Напропалую. Двери – топором, кулак в нос старушенции, пинок кошке, чтобы не путалась под ногами. И – в другой город, посёлок, порой на украденном транспорте, подальше от пострадавших и стражей порядка.

– Кто нас возьмёт? – орудуя в чужой квартире, спрашивал Лёня и сам отвечал: – Мы клопами расползёмся, тараканами разбежимся, пауками утопаем…

Я лежал, не ощущая холода, и думал; до этого думать не было времени, да и не хотелось, по правде сказать.

Лето промелькнуло невесомо, как взмах ресниц, как сладкая истома, и сейчас густым тяжёлым осадком недоговорок, случайных обобщений и зыбкой неустроенностью похоронило недавно обуявшие меня чувства под горьким ворохом мыслей.

«Я – менк, и я не виноват…» – эта спасительная формула долго тешила меня, воспринимаемая глотком воды в пустыне, и я более или менее беззаботно брёл, словно по песку от эпизода к эпизоду весёлого нашего времяпрепровождения в тёплых краях страны.

Девушки разного пошиба, рестораны и откровенные забегаловки, таинственный шёпот пронырливого Лёни:

– Сегодня берём… Там есть, чем поживиться…

Хохоток Деркача и ухмылка Иванса, Безразличие Дениса. Драки в тёмных переулках, синяки напоказ друг другу.

– Проклятые лоды!

Конечно, я – менк, однако мысли мои, воспоминания мои – от лодов. Родители мои – лоды, но кровь их когда-то была заражена генами менков. Они, гены, возможно, накапливались и набирали силы исподволь, чтобы через поколения возобладать во мне.

Узнавшие меня братья по крови разъяснили: – «Менки – вот истинные цари природы, умеющие не только ею повелевать, но слиться с ней во взаимно выгодном симбиозе. Поэтому менки не идут против природы, но следуют её логике и не опускаются до жалкого существования лодов, которые истязают себя, отвоёвывая у окружающего их мира крохи добра и благодати».

Менки, мои новые друзья, жили своей отличной жизнью. Они покорили меня речами, странными взглядами на многие заботы в мире лодов, простотой общения между собой – ни авторитетов, ни указчиков всяких: как жить, что делать, что говорить, и всё потому, что кто-то старше, умнее или сильнее… Все мои друзья весной были молоды, красивы, необыкновенны и заметны в серой массе лодов. Мне хотелось походит на них.

А их независимость от кого бы то ни было, просто ошеломляла и подавляла подобно стихии, ни устоять перед которой, ни сопротивляться ей не было ни сил, ни желания.

Правда, на самом гребне эйфории, закружившей меня в потоке новых, ранее неведомых мне поступков и ощущений, я однажды споткнулся и с того дня во мне явилась червоточина сомнений и чувство неприятия и протеста.

Тогда мы сидели под канителью виноградных ветвей, обласканные звуками танго и девушками. С ними мы познакомились час назад. Лёня Челебов в расстёгнутой до пояса рубахе, с покруглевшими от выпитого глазами, откинулся от стола и зорко осмотрел притемнённое пространство летнего ресторана, тесно заставленного столиками, и людей за ними.

– Л-лоды! – с ненавистью выдохнул он. Поперхнулся, прокашлялся. – У-у!.. Ни мор, ни войны их не берут… Кому бы из них морду набить?

Лёня избычился, сжал кулаки.

– Хоть всем, – живо отозвался Деркач и обнял за плечи девушку, громко поцеловал её в губы. Оторвавшись, досказал: – И охота тебе болтать? Если хочется, то набей!

Челебов угрожающе заскрипел стулом, пытаясь приподняться.

– А тебе, Серёга, хочется лодам рожу набить?

Я застеснялся от прямого и холодного вопроса Деркача, не зная уверенно за что мне, собственно, желать кого-то ни с того ни с сего побить именно сейчас, когда я сыт, пьян и готов любить?

Нет, мне, конечно, была понятна тяга Лёни к мордобою лодов, поскольку у него будто бы с детства они сидели в печёнке. Но в себе я не чувствовал особой ненависти к другому виду человечества, с которым знаком с пелёнок. Среди них у меня были когда-то близкие друзья детства и школы, любимые учителя, папа с мамой, наконец.

– Не хочет, – констатировал Деркач и отвернулся от меня.

– Захочет ещё, – веско заверил меня и остальных Иванс и подмигнул Денису, занятому отбивной, тот Деркачу, а последний презрительно сказал:

– Он ещё не раскушал, что к чему.

А час спустя мы сильно избили какого-то парня, случайно попавшегося нам навстречу. Просто так, веселья ради и моего воспитания.

Я не спал ночь. Меня мутило, мне слышались стоны, удары и животное рычание Лёни:

– Проклятые лоды!

К осени Деркач постарел, сгорбился. Денис оплыл, обрюзг и поглупел до коровьего состояния. Лёня превратился в поджарого с повадками хищника и нездоровым блеском в глазах человека. Кроме проклятий в адрес лодов он, казалось, позабыв все остальные слова. Иванс ужался в плечах, стал похож на жалкого тощего ханыгу у пивного ларька.

Все они после зимней спячки молодели. Ненадолго. Весной это были молодые жизнерадостные ребята, а месяца через три их истинный возраст и нещадящий образ жизни брал своё. Поубавились силы, иссяк молодецкий задор, зато несоизмеримо возросла спесь. Вскоре наши попойки заканчивались не флиртом, а банальным скандалом с официантами и посетителями. С каждым разом нам от них доставалось больше, но и мы не стеснялись, кого вилкой, а кого и ножом цепляли.

Я всё это видел, но никак не мог остановиться – всё молодость, молодость… Она влекла меня, заражённого этикой менков весеннего расцвета, так что порой уже в нашей компании верховодил я, вызывая снисходительную улыбку у Деркача и шумную поддержку со стороны Лёни.

Теперь, забившись в щель, я с содроганием думал, вспоминая картинки летней куролесицы, давая холодным и трезвым, в полном смысле этих слов, умом оценку каждой из них. И если бы я не был