Время истинной ночи - Селия Фридман

- Полегче, - шепнул он Тарранту.

Если Охотник и услышал его, то не подал виду. С нарастающей проникновенностью он вновь обратился к девочке:

- Тебе хочется рассказать нам обо всем, что ты знаешь. Тебе хочется пересказать нам то, что отец рассказывал тебе о ракхах. О месте, откуда они приходят. Тебе хочется рассказать нам все.

На лбу у девочки выступили капли холодного пота. Она вновь покачала головой, однако на этот раз без прежней решительности. Было видно, что почва уходит у нее из-под ног.

Глаза Охотника превратились в две щели. И хотя голос звучал по-прежнему бесстрастно, Дэмьену послышались нотки нарастающего нетерпения. "Расскажи ему, Йенсени, - мысленно взмолился он. - Прошу тебя. Расскажи все, чего он требует. Ради твоей же собственной безопасности".

- Таррант, - это заговорила Хессет. - Может быть, было бы лучше...

- Она заговорит, - рявкнул посвященный. - В такие времена, как нынешние, скрытность - это непозволительная роскошь. Ей необходимо только осознать, что произойдет, если она не расскажет нам, - и тогда она сразу же обретет дар речи...

Угадав его намерения - скорее по их направленности, чем по форме, Дэмьен бросился к девочке. Однако недостаточно быстро. Мощь Охотника объяла ее истинным вихрем - и, оказавшись в центре этого вихря, она резко, пронзительно закричала. Устремившись к ней, Дэмьен задействовал Видение, чтобы стать свидетелем того, что делает с нею Таррант, того, что за образы заставляет тот ее увидеть...

И он оказался в деревне, в которой произошла страшная бойня. Нет. Он оказался в деревне в самый разгар бойни. Темные фигуры метались по залитым кровью улицам, держа в руках части человеческих тел подобно боевым трофеям. Руки. Ноги. Кишки. Из домов доносились истошные вопли, а в ответ им торжествующе выли захватчики. Затем та же сцена возникла, взятая более крупным планом, потому что Охотник сфокусировал свое Познание на частностях: теперь дело разворачивалось в сельском клубе, где пригвоздили к полу мужчину и женщину, тогда как двое пришельцев, размахивая мечами, явно готовились приступить к расчленению...

И Дэмьен пошел в атаку. Не на Охотника. Не на девочку. На это видение. Осознавая, что у него не хватит силы справиться с Охотником, осознавая, что вызов, брошенный этому человеку, вполне может оказаться самоубийственным... Но он не мог стоять в стороне, наблюдая за происходящим. Наблюдая за расправой над хрупкой душой девочки. Подавшись вперед, он обхватил ее - ее руки и плечи были совсем ледяными - и прижал к живому теплу собственного тела, одновременно собравшись для нового Творения. Сила бушевала у него в груди, как пламя, питаемое яростью, состраданием и обидой, подстегиваемое долгими месяцами вынужденного смирения, обернувшегося отныне собственной противоположностью. Месяцы в землях ракхов. Месяцы в море. Месяцы уже здесь, на континенте, на протяжении которых Охотник мучил, Охотник убивал, Охотник перестраивал здешний край в соответствии с собственным злокозненным замыслом. Теперь Дэмьен задыхался от раскаянья, обливался кровью от ощущения собственной вины, мучился совестью. Но больше он этого не потерпит.

Все это вырвалось из него единой волной, взрывом энергии, слишком мощной, чтобы ее могло вместить человеческое тело. И выплеснувшееся из него превратило Фэа в огненную стену, пробиться сквозь которую не удалось и не-мертвому колдуну. Злонамеренное видение, выработанное Таррантом, свернулось в кокон и оказалось намертво запечатано. Образы, один за другим, растаяли как воск и растворились в ночной тиши. Тела и кровь превратились в прах, затем исчез и прах. Продолжая обнимать девочку, Дэмьен разрушил последние фрагменты созданной Охотником ужасной мозаики, при этом он старался не думать о кроющейся за ними мощи. Старался не думать о том, что, когда видение окончательно исчезнет, они останутся наедине с Таррантом и единственным связующим звеном между ними будет ненависть.

И тут ответная ярость Охотника обрушилась на него всею своею мощью. Мощью, порожденной тьмою, смертью, беспредельным холодом. От нее загремело в ушах, словно к жизни проснулся торнадо; огненную стену, созданную Дэмьеном, разнесло в клочья. Это было бешенством, самым настоящим бешенством, это было убийственной яростью человека, столь могущественного, что ни одно живое существо никогда не осмеливалось встать у него на пути; ни человек, ни зверь не смели даже оспаривать его намерения... вплоть до этой минуты. Дэмьен услышал, как зарыдала у него в руках девочка, когда их обоих захлестнуло ненавистью колдуна, и, к собственному ужасу, священник понял, что Йенсени видит сейчас все то же самое, что и он, видит все, что внушает ему Таррант. "Господи, даруй мне силу, - отчаянно взмолился он. Не ради себя, а ради этой девочки. - Помоги мне оберечь ее!" Мысль о ее невинности, беззащитной перед посягательством Охотника, оказалась настолько чудовищной, что он просто не мог не сопротивляться, - но его Творение было расфокусировано, было подавлено тяжестью его собственного отчаяния - и бессильно перед Таррантом. Тьма застлала органы чувств Дэмьена, его мозг, его душу. Не унимая дрожи, которая по-прежнему владела девочкой, он предпринял последнюю попытку восстановиться. Собрав воедино все силы своего отчаяния, взмолившись так, что сами небеса зазвенели, внимая его мольбе, а потоки Фэа преобразились под его натиском...

И что-то ответило на его зов. Некая сила. Некое присутствие. Показавшееся солнечным светом по сравнению с ночью Тарранта, миром - по сравнению с его яростью, водой - по сравнению с пламенем, пожирающим их обоих. Это была утешающая, успокаивающая, очистительная сила; она смывала нечисть, нанесенную Творением Тарранта, как весенний ливень смывает сухую пыль с дорог. Огонь, сжигающий Дэмьена, обернулся холодным ливнем, он почувствовал, как расслабилась у него в руках девочка, и понял, что и она тоже восприняла эту помощь. Прозрачный ливень. Проливной покой. Уничтожающий - одинаково и одновременно - и воздвигнутую им преграду, и нападение, предпринятое Таррантом. Сметающий пыль их противостояния и рассеивающий ее по потокам Фэа. И сила эта была властной, но не насильственной, она напоминала рябь озера в лунных лучах. Гнев Дэмьена растворился в ночи, а вместе с гневом пропал и страх. Таррант не причинит ему теперь никакого вреда, он понимал это, и девочка понимала тоже. Ничто, порожденное естественным образом, больше не могло повредить ни одному из них.

Деревья леса он увидел как сквозь рифленое стекло, их острые ветви смягчились и округлились, - такова была сила, охватившая сейчас всю поляну. На коре и на листьях заиграли цветные блики, Дэмьену показалось, будто ветки затрепетали, хотя ветра не было. Девочка затихла у него в руках, она дышала ровно, и он понимал, что и ее охватил сверхъестественный покой, основанный на беспредельной вере в их безопасность, в их неуязвимость. Что же касается Тарранта... Бледные глаза сузились в две узкие и холодные щелки, и впервые за все совместное путешествие, да и впервые за все их знакомство Дэмьен без труда разобрал, чем дышат сейчас эти глаза.