Измененная - Лисса Прайс

Когда я ушла из комнаты для голографических съемок, я была просто никакая. У меня было такое чувство, будто меня не преобразили, а прибили.

– Это все? – спросила я у Дорис.

– Пока – да.

– А сколько сейчас времени?

– Уже поздно.

С виду она казалась не менее уставшей, чем я.

– Сейчас покажу тебе твою комнату, – сказала она.

– Здесь?

– Тебе нельзя идти домой пешком в одиннадцать ночи, когда ты вот так выглядишь.

Она привалилась к стене и забарабанила по ней ногтями.

Я поднесла руку к лицу. Неужели я так сильно изменилась?

– Разве ты не слышала рассказов о богачах, которые выкрадывают красивых девушек? – спросила она.

Я их слышала.

– А это правда?

– Даже не сомневайся: правда. Здесь ты в безопасности. И утром будешь свеженькой.

Она повернулась. Я прошла за ее цокающими каблучками по коридору.

– Я даже не знаю, как я выгляжу, – проворчала я тихо.

Через несколько мгновений я уже лежала в настоящей постели. С простынями! И с пушистым легким одеялом. Я успела забыть обо всей прелести чистого белья, о том, как гладкие простыни ощущаются кожей. Я словно парила на небесах.

Я не могла не прикасаться к своему лицу. Моя новая кожа была настолько гладкой, что напомнила мне то время, когда Тайлер был еще младенцем и я гладила его пухленькие щечки. Мама говорила, что я их готова протереть до дыр.

Тайлер.

Я попыталась представить себе, что он сейчас делает. Надежен ли тот дом, который нашел Майкл? Есть ли у них одеяла, чтобы не замерзнуть?

Мне стало стыдно, что я лежу на такой шикарной кровати с миллионом подушек. Хотя эта комната была всего лишь еще одной частью этого крупного заведения, ее обустроили как комнату для гостей. Около кровати стоял графин с водой и вазочка с ромашками. Она напомнила мне гостевую комнату в нашем прежнем доме: мама обставляла ее с такой заботой!

Я посмотрела на еду, которую мне оставили рядом с кроватью: картофельный суп, сыр и несколько сортов крекеров в пачках. Я была настолько усталая, что даже есть почти не хотелось. Почти. Я съела суп и сыр, но оставила крекеры, чтобы отнести Майклу и Тайлеру потом, когда меня наконец отпустят.

* * *

Только когда я проснулась утром, то поняла, что в этой поддельной гостевой комнате не хватало одного: окна. Когда я раздвинула миткалевые занавески у меня над кроватью, то увидела только стену.

Я прошла к двери и прижалась к ней ухом. Мне слышен был только невнятный гул офисного здания. Я попыталась ее открыть, чтобы выглянуть в коридор, но она оказалась заперта. При мысли о том, что я оказалась в плену, у меня начало колотиться сердце. Я пару раз глубоко вздохнула и сказала себе, что дверь заперта для того, чтобы защитить меня.

На мне была белая пижама, которая накануне вечером обнаружилась на кровати. Я открыла шкаф в поисках одежды, но тут увидела свое отражение в большом зеркале, укрепленном на внутренней стороне дверцы. Я ахнула.

Я стала красавицей.

Это по-прежнему было мое лицо, с мамиными глазами и папиными скулами – но оно стало настолько лучше! Моя кожа сияла безупречным здоровьем. Мои скулы стали заметнее. Вот что могут сделать деньги! Именно так способна была бы выглядеть любая девушка, если бы у нее были неисчерпаемые средства. Я приблизилась к зеркалу и заглянула в свои глаза, все еще подчеркнутые вчерашним макияжем.

Я не красилась уже год. Что скажет Майкл, когда меня увидит?

Я заглянула в глубь шкафа. Внутри висел всего один предмет одежды. Больничная рубашка.

Дорис отперла дверь и вошла: перетянутый поясом брючный костюм, слишком веселая улыбка.

– Доброе утро, Кэлли. – Она всмотрелась в мое лицо. – Как спалось?

– Отлично.

– Над тобой так удачно поработали! – Она проинспектировала мою кожу и привалилась к стене, снова забарабанив по ней ногтями. Эта ее привычка уже начала меня раздражать. – О макияже не беспокойся. Мы его обновим позже. Иди за мной.

У меня забурчало в животе. Я заметила, что поднос со вчерашним ужином исчез. Когда это произошло?

– Дорис?

Она остановилась.

– Да, дорогая?

– А завтракать мы не будем? – спросила я.

– Ох, лапочка, потом тебя ждет пир. Все твои любимые блюда.

Она погладила меня по голове.

Этого никто не делал с тех пор, как умерла моя мать. Это оказалось болевой точкой: на глаза у меня навернулись слезы, а в горле встал тугой ком.

Дорис подалась ко мне и улыбнулась.

– Просто перед операцией ничего есть нельзя.

Пока меня везли на каталке по бесконечному коридору, я смотрела в потолок. Я постаралась забыть про операцию, но теперь ее время пришло. Я терпеть не могла иголки и скальпели, мне противно было, что меня заставят заснуть и я не смогу ничем управлять. Наверное, служащие банка об этом догадались, потому что уже дали мне какой-то транквилизатор. Узор на потолке начал плавиться и расплываться.

Тинненбом говорил так, будто операция будет несложной. Но в предоперационной я услышала разговоры хирургов. Все будет очень непросто. Я была слишком сонная, чтобы запомнить подробности.

Медбрат-старичок, подтянутый и интересный, улыбался мне, везя мою каталку. Мне показалось – или у него глаза подведены?

Это было настоящее безумие. Я же слабачка, у которой поджилки трясутся даже перед прививками. И я добровольно согласилась пойти на операцию!

И притом на операцию на мозге.

Пожалуй, это была моя любимая часть тела. Никто никогда не жалуется, что у него мозги слишком толстые. Никто не обвиняет мозги, что они слишком низкие или слишком высокие, слишком широкие или слишком узкие. Или уродские. Они либо работают, либо нет, и мои работали вполне хорошо.

Я молилась, чтобы после операции это не изменилось бы.

Мы остановились. Я оказалась в операционной, где меня начали поджаривать под яркими лампами. Медбрат (табличка у него на груди говорила «Терри») похлопал меня по плечу.

– Не волнуйся, котенок. Представь, что это – микрочип вроде того, какие вживляют домашним любимцам. Бах-бах – и все уже позади, не успеешь и опомниться.

«Котенок?» Кто он такой, этот старичок? Я уже знала, что это не просто микрочипирование. Вокруг меня шебуршали руки. Кто-то пристроил мне на рот что-то вроде воронки и велел считать от десяти до одного.

– Десять. Девять. Восемь…

И все.

Я очнулась в кровати – как мне показалось, спустя несколько секунд. Медбрат, Терри, смотрел на меня сверху вниз.

– Как дела, котенок?

Голова у меня была как сахарная вата: рыхлая и бесконечная.

– Уже все?

– Угу. Хирург сказал, что это было просто произведение искусства.

– На сколько я отключилась?

Я медленно зашевелилась, высматривая часы. Увидела я только белесый туман.