Ярость рвет цепи - Романовский Александр

Таким образом, незнакомец просто не хотел рисковать.

Это объяснение было одинаково правдоподобным и успокаивающим.

Предположить, будто кто-то, занимающий в уличной банде довольно высокое положение, уже видел волков и даже ухитрялся отличать их от обычных людей, было слишком неприятно. А именно – равносильно признанию, что вся конспирация стаи курам на смех.

У Курта и без этого проблем хватало. Если старейшина его выслушает…

А впрочем, не важно.

Вряд ли они еще когда-либо встретятся с тем странным человеком в черных очках. Достаточно и того, что на пути уже дважды попадались препятствия, хотя волк только-только покинул убежище. Будь он суеверен, заколебался бы, надо ли доводить задуманное до конца.

Но Курт не был суеверен.

Замедлив шаг, он привел в порядок дыхание. В конце улицы, похожей на туннель, ярко светили огни. Неоновое сияние становилось с каждым шагом все сильнее, а мусора под ногами – все меньше. Многие окна горели ровным светом, – безволосые не спешили отходить ко сну. Запахи также мало-помалу облагораживались. В люминесцентных кварталах Гетто– вот где обоняние волка ожидало страшное испытание. Вспомнив об этом, Курт непроизвольно поморщился. Некоторые волки перевязывали носы, чтобы избавиться от назойливых запахов, но, по мнению Курта, это делало их слепыми, как безволосые.

Гетто начиналось постепенно. Первыми появились путаны, ведущие куда-то клиентов – вероятно, в “меблированные комнаты”. Далее – злачные заведения самого низкого пошиба. Из распахнутых дверей доносился звон бутылок и пьяный смех. Зазывалы нещадно драли луженые глотки, стараясь перекричать конкурентов. Хамоватые нищие приставали ко всем, кто, пошатываясь, выходил наружу.

Курт шел мимо, старательно огибая лужи блевотины. К нему непрестанно обращались, звали “красавчиком”, “глухим”, “чуваком” и “джентльменом”. Некоторые голоса принадлежали женщинам. Один раз на плечо легла чья-то рука, и волк увернулся резким движением – это был единственный случай, когда к нему прикоснулись. Остальные, оценив широкие плечи и целеустремленную походку, благоразумно оставляли “джентльмена” в покое.

Курт отлично знал, что именно в этих кварталах, вплотную прилегающих к “цивилизованным” районам, преступлений совершалось значительно больше, нежели в трущобах. Поэтому он не терял бдительности, контролируя пространство вокруг себя на несколько метров. Расчет траекторий и уклонений от встреч происходил автоматически. Неподвижные фигуры оставались позади, а все, кто казались подозрительными, не могли приблизиться, как ни старались. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь сорвал с Курта капюшон. Между тем желающих было немало.

Обилие запахов заставляло ускорять шаг. Казалось, выпивку тут разбавляли аккумуляторной кислотой. Жутко воняло горелое мясо, происхождение которого могло поставить в тупик даже биологов, не говоря о кулинарах. Немытые тела толпились везде, куда ни повернись.

Самое страшное заключалось в том, что весь этот бедлам был своего рода воротами в Гетто. “Веселые кварталы” знаменовали конец трущоб и начало “цивилизации”. Как Курт ни пытался найти обходные пути, ничего не нашел. Если они и были, то, по всей видимости, лежали глубоко под землей, в канализационных туннелях, а там воняло еще хуже.

Наконец это кошмар кончился. Не мог не кончиться.

Волк вынырнул на бульвар, который носил громкое название “Сансет”, как напоминание о далеком Лос-Анджелесе. Бульвар имел наиболее широкую проезжую часть во всем мегаполисе, однако ночью предназначался исключительно для пеших прогулок (за исключением, конечно, специального транспорта – пожарной охраны, полиции, медицинской помощи и длинных черных лимузинов с тонированными стеклами). Бульвар тянулся в востока на запад, благодаря чему получалось, что солнце поднималось на одной его стороне, а заходило на противоположной.

Из-под купола закаты выглядели особенно прекрасно. Смог и фабричные выбросы добавляли в палитру практически все цвета спектра: зеленый, бирюзовый, яшмовый, индиго, насыщенно-розовый… В декабре это буйство красок оттенялось северным сиянием-явлением, какие-то полвека назад непредставимым для этих широт. Как бы там ни было, его появление незамедлительно породило множество течений в современной живописи, как, например, “техногенный пейзаж”.

Что касалось светила и его перемещений по небу, то Курт знал о закатах и рассветах лишь понаслышке. Это, впрочем, не мешало ему недоумевать, почему безволосые неустанно удивляются этим константам. Другое дело, если бы солнце вздумало сесть, к примеру, где-то на севере.

Курт перешел на другую сторону улицы и чуть замедлил шаг, приноравливаясь к средней скорости толпы. Здесь было гораздо просторнее, можно было шагать относительно прямо. По левую руку тянулась проезжая часть, по правую – заведения, единственное назначение которых состояло в перемещении денежных сумм из карманов клиентов в сейфы хозяев. Способов для этого было бессчетное множество. Волк видел клубы, сверкающие неоновыми и голографическими вывесками; рестораны и бары; казино и театры; сетевые кафе для виртуальных подключений. Видел проституток, прейскуранты которых заметно отличались от общеизвестных котировок “веселых кварталов” – девицы зазывно улыбались и выставляли напоказ стройные ноги. Профессионалок “пасли” мордатые парни в аляповатых костюмах, на шее у каждого болталось по килограмму золоченого металла. Курт двигался мимо, и его провожали подозрительно-презрительными взглядами. Поношенная куртка, армейские ботинки и глубокий капюшон совершенно не вписывались в общую картину. От индивидов, одетых подобным образом, здесь ждали одних неприятностей.

Поэтому Курт продолжал идти, не задерживаясь ни на секунду. В прежние вылазки на поверхность ему было чрезвычайно интересно, а по бульвару он ходил с распахнутой пастью. Сегодня же все мысли вертелись вокруг узкой койки в лазарете. Неоновый блеск ничуть не радовал глаз, а мельтешащие голограммы лишь раздражали.

Тем не менее одной все-таки удалось вызвать у него кривую усмешку.

Огромное голографическое полотно, парившее над бульваром, предлагало всем потенциальным донорам “сдать здоровые органы, получив за это билет наверх – в благодатные ульи!..”. Разноцветные буквы сменялись изображением семьи из четырех человек – мама, папа и двое детишек счастливо улыбались, глядя вниз через объективы оптических имплантантов. Мама кому-то махала металлической рукой.

От этой картины Курту захотелось взвыть на Луну. Та величаво скользила над куполом, таращась на Землю миллионами кратеров, и, казалось, готовилась распахнуть зубастую пасть.