"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард

Наконец, голова Раскина перестала кружиться в достаточной степени, чтобы он мог заставить себя встать на ноги. Он схватился за край дверного проёма, чтобы выровняться, и остался стоять, ожидая, пока в глазах перестанут вспыхивать искры. Вместо того чтобы зашнуровать башмаки – для этого пришлось бы нагнуться, – он просто сбросил их с ног.

Он подождал ещё минуту, пока молотки в голове не стихли настолько, что он решился отпустить свою опору без риска рухнуть обратно на пол. Потом проковылял по короткому коридору к обшарпанной ванной, выкрашенной в тошнотворный зелёный цвет ещё предыдущим квартиросъёмщиком. Он вошёл и закрыл за собой дверь, на обратной стороне которой обнаружилось ростовое зеркало, треснувшее там, где оно было привинчено к двери. Он расстегнул пояс и спустил брюки, а потом повернулся задом к зеркалу и, заранее готовя себя к тому, что может увидеть, приспустил трусы.

Он боялся, что увидит на ягодицах такие же следы от пальцев, какие ощущал на горле, но там ничего не было, кроме большого синяка сбоку – который, как он сообразил, появился, когда Понтер сбил его с ног, резко распахнув дверь и порвав цепочку.

Раскин схватил себя за ягодицу и оттянул её в сторону, пытаясь увидеть сфинктер. Он понятия не имел, чего ожидать – крови? – но не заметил ничего необычного.

Он не мог себе представить, что подобного рода контакт может не оставить следов, но похоже, что в данном случае всё было именно так. В сущности, насколько он мог судить, с его задней частью не произошло ничего необычного.

Озадаченный, он посеменил к унитазу, волоча за собой спущенные штаны и трусы. Встал перед ним, потянулся к пенису, поднял его, прицелился и…

Нет!

Нет, нет, нет!

Господи Иисусе, нет!

Раскин ощупал всё вокруг, наклонился, снова выпрямился и поковылял обратно к зеркалу для лучшего обзора.

Боже, Боже, Боже…

Он видел себя в зеркале, голубые глаза, округлённые в выражении абсолютного ужаса, отвисшую челюсть и…

Он приник к самому зеркалу, пытаясь получше рассмотреть мошонку. Её пересекала вертикальная черта, которая выглядела словно…

Возможно ли такое?

…словно сварной шов.

Он снова принялся ощупывать, тыкать в обвисший, сморщенный мешочек, надеясь, что в первый раз он почему-то ошибся, не заметил…

Но тщетно.

Господи всемогущий, тщетно.

Раскин доковылял до раковины, опёрся на неё и испустил долгий пронзительный вой.

Его тестикулы исчезли.

Глава 40

Некоторое время Журард Селган молчал. Конечно, то, что Понтер ему сейчас рассказал, было абсолютно конфиденциально. Разговоры скульптора личности с его пациентом специальным образом кодируются. Селган даже и подумать не мог о том, чтобы пересказать кому-то то, что узнал от пациента, и никто не мог открыть архив алиби, ни скульптура личности, ни его пациента за период, помеченный как время терапевтического сеанса.

– Мы не берём правосудие в собственные руки, – наконец сказал Селган.

Понтер кивнул:

– Как я сказал в самом начале, я не горжусь тем, что совершил.

– Вы также сказали, – мягко напомнил Селган, – что совершили бы это снова, если бы пришлось.

– То, что он делал, было плохо, – сказал Понтер. – Гораздо хуже того, что я сделал с ним. – Он развёл руками, словно ища способ оправдать своё поведение. – Он насиловал женщин и собирался делать это и дальше. Но я положил этому конец. Не только потому, что он теперь знал, что я могу опознать его по запаху, а по той же причине, по которой мы всегда стерилизуем наших склонных к насилию самцов именно таким образом. Ведь мы не только предотвращаем распространение их генов. Путём удаления тестикул мы радикально снижаем уровень тестостерона, купируя их агрессивность.

– И вы решили, что если этого не сделаете вы, то не сделает никто? – спросил Селган.

– Именно! Ему бы всё сошло с рук! Мэре Воган считала, что имеет преимущество, что насильник не знал, с кем связывается, нападая на профессора генетики. Но она ошибалась. Он знал совершенно точно, с кем имеет дело. И он знал, что нужно сделать, чтобы его никогда не смогли осудить за это преступление.

– Так же, – тихо сказал Селган, – как вы знали, что вас никогда не осудят за его кастрацию.

Понтер ничего не ответил.

– Мэре знает об этом? Вы ей рассказали?

Понтер покачал головой.

– Почему нет?

– Почему нет? – повторил Понтер, поражённый вопросом. – Почему нет? Я совершил преступление – тяжкое преступление. Я не хотел вовлекать в него её; я не хочу, чтобы она была хоть как-то в этом замешана.

– И всё?

Понтер молча рассматривал рисунок древесных волокон, охватывающий весь периметр комнаты.

– Это всё? – не отступал Селган.

– Конечно, я не хотел ронять себя в её глазах, – ответил Понтер.

– На самом деле это могло возвысить вас в её глазах, – сказал Селган. – В конце концов, вы пошли на это ради неё, чтобы защитить её и других, подобных ей.

Но Понтер замотал головой:

– Нет. Нет, она рассердилась бы на меня. Разочаровалась бы во мне.

– Почему?

– Она христианка, – ответил он. – Философ, учению которого она следует, утверждал, что прощение – это величайшая из всех добродетелей.

Бровь Селгана влезла на надбровный валик.

– Некоторые вещи очень трудно простить.

– Думаете, я этого не знаю? – рявкнул Понтер.

– Я имел в виду не то, что сделали вы, а то, что он – тот мужчина-глексен – сделал с Мэре.

Понтер сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Этот… Раскен – единственный, кого вы кастрировали?

Взгляд Понтера метнулся к Селгану.

– Разумеется!

– Ага, – сказал Селган. – Просто я…

– Что?

Селган проигнорировал вопрос.

– Вы рассказывали об этом кому-нибудь ещё?

– Нет.

– Даже Адекору?

– Даже Адекору.

– Но ведь ему вы, без сомнения, можете доверять, – сказал Селган.

– Да, но…

– Вот видите, – сказал Селган, когда Понтер замолчал, не закончив фразы. – В нашем мире мы не просто стерилизуем совершивших насильственные преступления, не так ли?

– Ну… нет. Мы…

– Да? – спросил Селган.

– Мы стерилизуем преступника и всех, у кого хотя бы половина общих с ним генов.

– И кого же именно?

– Братьев. Сестёр. Родителей.

– Да. Кого ещё?

– И… ещё однояйцевых близнецов. Именно поэтому говорится про по крайней мере половину; у однояйцевых близнецов совпадает сто процентов ДНК.

– Да-да, но вы забыли про ещё одну группу.

– Братья. Сёстры. Мать преступника. Отец преступника.

– И?..

– Я не понимаю, что вы… – Понтер замолк. – О, – тихо сказал он. Он снова посмотрел на Селгана, потом опустил взгляд. – Дети. Потомки.

– У вас есть дети, не так ли?

– Двое дочерей, Жасмель Кет и Мега Бек.

– Так что, если кто-то узнает о вашем преступлении и каким-либо образом разгласит его и суд прикажет вскрыть ваш архив алиби, наказание понесёте не только вы. Ваших дочерей стерилизуют вместе с вами.

Понтер закрыл глаза.

– Это так? – сказал Селган.

– Да. – Голос Понтера был едва слышен.

– Ранее я спросил, стерилизовали ли вы ещё кого-нибудь в другом мире, и вы накричали на меня.

Понтер молчал.

– Вы понимаете, что вас рассердило?

Понтер вдохнул и медленно, судорожно выдохнул.

– Я стерилизовал только самого преступника, но не его родственников. Видите ли, я не слишком задумывался о… о справедливости того, что мы стерилизуем невиновных ради улучшения генофонда. Но… но я с помощью Хака и правда пытался изучать эту глексенскую Библию. В её самой первой истории всё потомство изначальных двух людей было проклято за то, что эти двое людей совершили преступление. И это показалось мне таким неправильным, таким несправедливым.