Головы с плеч - Зои Хана Микута

Таково было существование человека, который перестал бояться боли. Икка была прекрасно знакома с непреложной истиной насчет того, что человек имеет полное право причинять себе боль. Ее тело и душа принадлежали ей, и она могла делать с ними все что угодно. И поэтому она поборола страх боли и страх перед всем остальным, и она была уверена – о да, Икка была твердо уверена в том, что справилась со своими страхами сама, без посторонней помощи.

«Нельзя на самом деле, взаправду бояться темноты, Алиса, – шипела Текка за дверью чулана; Икка едва слышала ее слова из-за собственных воплей. – Ты боишься только воображаемых существ, шныряющих в темноте!»

«Выпустите меня! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – Она яростно молотила кулаками по двери, но Текка навалилась всем телом на дверь с другой стороны, а может быть, подтащила к ней стул, и Икка была совершенно одна в темноте, заперта, заперта, заперта… – Во имя богов… Кэресел…»

Каро была где-то там, снаружи, на свету, вместе с Теккой, она говорила быстро, умоляюще – лицемерка. Это Каро выболтала, что Икка боится темноты, и Текка, недолго думая, запихнула ее в школьный чулан.

Девочкам было около тринадцати, и Текка уже сообразила, как натравливать друг на друга мышей. И что с того? Зачем было втягивать в это Икку? Икка собиралась и дальше игнорировать тени, тянувшиеся к ней; она не хотела знакомиться с ними ближе. Кэресел – которой предстояло начать неуверенные опыты с воронами лишь несколько месяцев спустя – самодовольно гоготала и дразнила Икку, не отставая от подруги. Говорила, что она отказывается от могущества из страха, о том, что этот страх нелеп, смехотворен; и якобы он является признаком мазохизма…

Икка в чулане перестала вопить, крики перешли в частые, хриплые рыдания.

Но будем справедливы к юной ведьме, дорогой читатель; темнота, которая наступала на нее из углов, не была обычной темнотой. Ночь сгущалась и клубилась вокруг Икки; она потянулась к девочке, окутала ее, как одеяло, и там, в черных глубинах школьного чулана, в голове Икки молнией проносились мысли: «Я попала в никуда, здесь нет стен, и это ничто бесконечно, а я такая маленькая, и я не уверена, не уверена, не уверена в том, что я вообще еще здесь».

Эта сучка Текка все не так поняла. Икка не боялась тварей, копошившихся в темноте; напротив, она боялась отсутствия вещей и существ, страшилась огромной бесконечной пустоты. Откуда-то она знала природу этой пустоты; это отсутствие всего походило на живое существо, оно поджидало Икку, оно было готово в любой момент обрушиться на свою жертву и поглотить ее. Почему – ну почему? – такая жуткая магия избрала именно ее?

Это был древний, как мир, вопрос, дорогой читатель, и люди Исанхана задавали его себе на протяжении многих веков. Почему ведьмы и колдуны появляются на свет, наделенные теми или иными способностями? В этом не было никакой логики, никакой закономерности, что было очень прискорбно, потому что такая хаотичность часто причиняет людям неудобства. Но тут же возникает другой вопрос: можем ли мы представить Кэресел Рэббит без ее ворон или Иккадору Алису Сикл без ее Тьмы? И вот теперь, когда мы задумываемся об этом, такое «распределение» даров судьбы уже не кажется нам случайным.

Но склонный к абстрактным рассуждениям рассказчик отвлекся – следует признаться, что он часто отвлекается, – так что вернемся к нашим героиням. Икка была заперта в чулане, совсем юная и испуганная, слишком испуганная, чтобы злиться на Текку и Каро. Позднее, разумеется, она набросится на них с кулаками, и выкинет их сигареты в ведро с грязной водой, и будет убивать всех мышей, каких увидит, просто чтобы отнять у Текки ее игрушки.

Но сейчас она боялась; она была уверена в том, что тьма пожирает людей и они перестают существовать. Когда она умрет, ведь смерть так будет выглядеть? Бездна без конца и края, и она в этом небытии, превращенная в ничто. Сейчас тьма проглотила руки Икки, и поэтому она поднесла их ближе к лицу, пока не почувствовала тепло собственных ладоней, не нащупала текущие по лицу слезы. Подумала: «Я все еще здесь, я клянусь, я клянусь, я все еще здесь». И как раз в этот момент раздался издевательский голос Текки:

«Просто дыши, Алиса».

И Алиса дышала и дышала.

Тьма вокруг была совершенно неподвижной; только грудная клетка Икки слегка приподнималась при дыхании. Она убрала руки от лица, потом снова подняла их, коснулась губ.

И там было оно – серебро.

Магия была ядовитой; она щипалась, как кислота, попадая в трещинки на губах, разъедала тонкие линии на подушечках пальцев. Она не давала света, в отличие от некоторых других видов магии, но она мерцала; Икка могла различить ее во мраке.

И тогда она почувствовала тьму, которая жила у нее внутри, которая заразила ее, как болезнь… но она все равно дышала, дышала, она была жива, жива, жива, несмотря на то, что боялась исчезнуть, потеряться в этой черноте, или – еще хуже – боялась, что ее не смогут найти. Икка никогда вот так просто не общалась с этим… не общалась с чем? С темнотой? Нет, нет, тьма всегда была с ней, она присутствовала в теле каждого человека, в легких, в тонкой прослойке под черепом. Икка никогда не сталкивалась со своим страхом лицом к лицу. Не наблюдала за ним как за чем-то, существующим отдельно от нее. «Потому что, – подумала Икка, чувствуя, как страх цепляется за нее, давит на нее, – потому что… это же не я на самом деле, правда? Эта трусиха, дрожащая, как желе. Этого не может быть. Этого не будет. Я отказываюсь».

Тянулись секунды, минуты; страх нашептывал ей, что она сейчас исчезнет, но Икка держалась, минуту за минутой. Дышала в темноте.

До тех пор, пока темнота не окутала ее полностью. И тогда Икка шагнула в нее и очутилась в ином мире. Провалилась в тени, сгущавшиеся в чулане, в небытие. И это небытие оказалось именно таким, каким она его себе представляла. Со всех сторон была бескрайняя черная пустота. Икка огляделась и не увидела ничего, и почувствовала себя по-настоящему одинокой, и по-настоящему испуганной, и все равно… все равно она была здесь, здесь, здесь.

И Икка сделала шаг вперед. Она инстинктивно знала, куда идти, – да, да, она знала, где находилось все то, что не было пустотой. Темнота была небытием, и вот Икка